Мои посмертные приключения: Глава 1

Вознесенская Ю. Н. 3 декабря 2011
1776


Вам дано знать тайны Царствия Божия,а прочим — в притчах. Лк. 8:10

Господи, благослови!

 

Мои посмертные приключения начались с того, что я упала с четвертого этажа и раз­билась.

У полиции, как я потом узнала, возник­ло две версии — просто самоубийство и убий­ство, замаскированное под самоубийство. Обе версии ничего общего с действительно­стью не имели и даже в качестве предполо­жительных не многого стоили, поскольку строились исключительно на показаниях моих эмигрантских подруг. Версия самоубий­ства была проста, как женский роман, и в двух словах сводилась к тому, что меня бро­сил муж, а я в ответ бросилась с балкона. Если бы я в самом деле так реагировала на изме­ны Георгия, во всем нашем многоквартир­ном доме не хватило бы балконов.

Вторая версия—убийство, замаскирован­ное под самоубийство — не подходила по той простой причине, что Георгий не годился на роль убийцы: как почти все блудники и лю­бимцы женщин, он был, в сущности, взрос­лым ребенком, капризно ищущим восхище­ния и ласки, слабым и немного истеричным, а по существу, беспомощным и добрым. От опасностей на своем жизненном пути он ухо­дил, препятствия обходил и никогда не до­ходил до крайностей.

Все было гораздо проще. Наш кот Арбуз любил ходить в туалет на природе, а таковой ему служили мои ящики с цветами, подве­шенные к балконной решетке — сверху и сни­зу. Стоило ровно на минуту оставить балкон­ную дверь открытой, как он тут же прокра­дывался в роскошные заросли петуний и там с наслаждением гадил. И это бы еще полбе­ды: но, сотворив непотребство и чуя распла­ту, мерзкий осквернитель невинных цветоч­ков трусливо пытался скрыть следы преступ­ления, при этом комья земли и поруганные веточки петуний летели в разные стороны. Никакие воспитательные меры вплоть до битья по голове сложенной вчетверо «Рус­ской мыслью» не могли излечить кота от из­любленного порока.

В то злополучное утро я несколько раз выходила на балкон, чтобы не проворонить заказанное с вечера такси, и попросту забы­ла в последний раз затворить за собой бал­конную дверь. Блудный муж подхватил до­рожную сумку с заграничными подарками для своей, конечно, мне неизвестной, мос­ковской подружки и отправился к лифту, а я проводила его за дверь с привычными напут­ствиями: не вздумай возвращаться и не забудь перед посадкой надеть теплый свитер — в Москве по прогнозу холод и дождь. Он так же привычно бросил, что все будет хорошо, свитер он наденет и позвонит, когда его встречать. После этого я пошла в спальню, немного поревела и уснула, поскольку поза­ди у меня была почти сплошная ночь выяс­нения отношений.

Разбудило меня истошное мяуканье Ар­буза. Я сорвалась с постели и бросилась на балкон, откуда летели его вопли о помощи. Кот-охальник, воспользовавшись открытой дверью и тишиной в доме, в этот раз добрал­ся до нижнего ящика, сделал там свое гряз­ное дело, а назад выбраться не сумел: тол­стый живот, за который в сочетании с полосатостью он и был прозван Арбузом, не дал ему пролезть между прутьями решетки, а перелезть через верх мешали развесистые петуньи. Я перегнулась через перила и ухва­тила кота за шкирку, а он был так перепуган, что для верности извернулся и вцепился в мою руку всеми двадцатью когтями. Я дерну­лась от боли и, попытавшись подхватить его другой рукой, слишком сильно перевесилась через перила: ноги мои почти оторвались от пола, а перетрусивший Арбуз, дрянь такая, в этот решительный момент не растерялся и сиганул по моим плечам и спине наверх и этим спас свою полосатую шкуру, меня же подтолкнул вниз. Я окончательно потеряла равновесие и полетела с четвертого этажа вниз головой. Спешу успокоить ревнителей благополучия домашних животных: после того, как меня на машине скорой помощи с завываниями увезли в больницу, а в кварти­ру вломились полицейские, бедного осиро­тевшего котика взяла под опеку наша сосед­ка фрау Гофман, и у нее ему было неплохо. Плохо было ее гераням.

Куст сирени, в который я, по счастью, угодила, был старый и развесистый — может быть, это слегка смягчило удар. Ведь я не разбилась всмятку, а лишь переломала поло­вину костей и разбила голову под орех.

Когда я очнулась в палате реанимации и в зеркальном потолке над собой увидела свои бренные останки, окруженные медиками, я в который раз восхитилась успехами немец­кой медицины: целая бригада врачей обра­батывала мои несчастные члены! Одни пристраивали обратно в грудную клетку выло­манные ребра, торчащие из нее, как пружи­ны из старого канапе, другие ввинчивали в рассыпавшиеся кости моих ног какие-то вин­тики и шпунтики, третьи копались в приот­крытом животе и что-то там сшивали, — а я наблюдала за всем происходящим в зеркале над собой и не чувствовала ни боли, ни стра­ха — только полный и абсолютный покой.

Я взглянула на отражение своего лица, когда оно показалось между зелеными макуш­ками склонившихся надо мной врачей: мне захотелось увидеть, насколько соответствует мой облик этому медикаментозному блажен­ству, — и вот тут-то все началось по-настояще­му. Я увидела свое лицо, но это было лицо тру­па: белое до синюшности, нос заострился, си­ние губы прилипли к зубам, между которы­ми торчала прозрачная трубка, а в ней что-то сипело и булькало. Я почувствовала к себе отвращение — меня всегда пугали лица мерт­вецов, а тут еще мое собственное... Но самое страшное было в том, что глаза мои были зак­рыты — так каким же образом я все это вижу?!

С перепугу я дернулась в сторону и... ока­залась висящей между двух ламп под потол­ком. И в одно мгновенье все перевернулось: не было надо мной никакого зеркала — это я сама была наверху и глядела оттуда на распро­стертое внизу собственное тело. Я не испугалась, поскольку мысль о смерти меня еще не посетила, но испытала легкое разочаро­вание: получается, что немецкая медицина тут ни при чем, а за избавление от боли я дол­жна благодарить природу и какие-то соб­ственные защитные механизмы. Ну вот, те­перь все ясно: это сон, это бред, я летаю во сне. В таком случае, почему бы не полетать где-нибудь в более приятном месте? Так я подумала и тут же свое намерение осуществи­ла, вылетев через открытую кем-то дверь в больничный коридор.

Оказавшись под потолком коридора, — почему-то меня все время тянуло вверх, — я обнаружила, что от меня через дверь реани­мации тянется довольно толстый светящий­ся шнур. Я подумала, что нечаянно уволокла за собой какой-то шланг от реанимационной аппаратуры.

Интересно, а как я вообще-то выгляжу? Я попробовала оглядеть себя, и хотя у меня явно было зрение, причем даже более зор­кое, чем наяву, и своих глаз я не ощущала, но стоило только пожелать, и я увидела себя со стороны: это была я, но только полупрозрач­ная, что-то вроде воздушного шарика в фор­ме моего тела. Пришедшее на ум сравнение еще подчеркивалось этим шнуром, выходив­шим из середины моей грудной клетки, кста­ти сказать, в этом облике не имевшей ни торчащих ребер, ни каких-либо других повреж­дений. Напротив, я ощущала себя абсолют­но здоровой и полной бодрости.

В дальнем конце коридора было большое окно, я решила слетать к нему. Парить под потолком было одно удовольствие, но даль­ше середины коридора улететь мне не уда­лось: шнур, к которому я была привязана, натянулся, и я почувствовала жгучую боль в груди, когда попыталась оторвать его от себя. Пришлось покориться и повернуть в обратную сторону.

Я пролетела мимо реанимации и заверну­ла за угол коридора. Здесь был уголок для по­сетителей: журнальный столик, диван и два кресла. В одном из них сидела моя подруга Наташа и разговаривала с кем-то по мобиль­нику, проливая обильные слезы и жадно куря сигарету. Конечно, разговор шел обо мне:

— Врачи сказали, что надежды практичес­ки нет. Бедная Анька! Я всегда знала, что этот брак кончится катастрофой!..

— Наташка, кончай трепаться, угости луч­ше сигареткой! — весело крикнула я из-под потолка. Не обратив на меня ровным счетом никакого внимания, она продолжала разго­вор. Я опустилась пониже, помахала рукой перед ее носом, потом тронула за плечо — и моя рука прошла сквозь него, как солнечный луч сквозь воду. Очень удивившись, я оставила свои попытки и стала прислушиваться к Наташкиной болтовне.

— Ну, конечно, она лежит в реанимации и к ней никого не пускают. Она без сознания. Георгия здесь нет, никто вообще не знает, где Он. Видимо, скрылся, подлец. Меня полиция Нашла по ее записной книжке, я все расска­зала об их семейной жизни, и теперь его ра­зыскивают как возможного убийцу. А я счи­таю, что он убийца даже в том случае, если Анна сама покончила с собой, вот что я тебе скажу, моя дорогая...

Мне стало скучно и противно — и это моя лучшая подруга! Сидит тут уже пару часов, судя по количеству окурков с губной помадой в пепельнице, рыдает по мне, а все равно сплетничает. Я взяла и улетела.

Мне стало тошно. Болтаться под потол­ком уже наскучило, сон этот мне надоел, но я не знала, как мне из него проснуться. Не­бывало острое чувство одиночества охвати­ло меня. Я решила вернуться в реанимаци­онную палату, поближе к своему телу, и мне это без труда удалось.

В палате врачей уже не было, только за столиком в углу сидела дежурная сестра. Мое тело лежало очень спокойно, грудь равно­мерно поднималась и опускалась, но, погля­дев на опутавшие меня провода и трубки, я поняла, что жизнь в этом теле теплится только благодаря медицинской аппаратуре. Све­тящийся шнур соединял меня с моим непод­вижным телом внизу, и тут только до меня дошло: никакой это не сон и не бред, это все происходит на самом деле.

Мне стало ясно, что фактически я умер­ла, в моем теле поддерживается искусствен­ная жизнь, а душа моя, то есть драгоценное мое Я, уже его покинуло, и только эта светя­щаяся нить меня с ним еще связывает. И мне стало так жаль лежащую там внизу Анну, бес­помощную, обвязанную бинтами и утыканную иглами и трубками! Но помочь себе я ничем не могла, и мне снова захотелось оказаться подальше от себя, и я опять вылетела в боль­ничный коридор, чтобы еще острее ощутить охватившее меня кромешное одиночество.

Они появились в дальнем конце коридо­ра, там, где было окно. Сначала я услышала их голоса, очень странные голоса: это было похоже на то, как если бы группа взрослых совещалась о чем-то очень важном пискля­выми детскими голосами. Я поглядела в ту сторону и увидела сначала только темные силуэты на фоне окна, невысокие, не выше метра, приземистые и горбатые. Они двину­лись в мою сторону и оказались под светом коридорных ламп, и тут я их разглядела и сразу же решила: инопланетяне!1

Верила я или не верила в НЛО до этой встречи, не знаю, скорее, просто не особен­но задумывалась, но информации на эту тему в моей голове накопилось, осело порядочно, как у всякого современного читателя и теле­зрителя. Страха, во всяком случае, эти суще­ства у меня не вызвали, скорее любопытство, чуть-чуть окрашенное тревогой. Если допус­тить, что такие встречи бывают, то почему бы однажды такому не случиться и со мной?

Обнаженные коренастые тела иноплане­тян были покрыты довольно неприятной на вид серо-розовой складчатой кожей, круп­ные головы глубоко сидели в плечах, а впе­реди переходили в вытянутые лица, которые точнее было бы определить словом «рыла». На первый взгляд они напоминали каких-то экзотических животных, что-то вроде поме­си свиней с волками, но в больших круглых глазах, окруженных темными складками кожи и лишенных ресниц, определенно сверкал острый интеллект.

Пришельцы стояли подо мной и продол­жали совещаться, что-то лопоча на своем виз­гливо-сиповатом языке, даже отдаленно не напоминающем ни один из слышанных мною земных языков. Речь явно шла обо мне, поскольку они не только глядели в мою сто­рону, но и указывали на меня верхними ко­нечностями, похожими на детские ручки в карнавальных волчьих перчатках с когтями, довольно, надо сказать, устрашающими на вид. Почувствовав некоторое отвращение, я строго себя осадила: но-но, только без кос­мического расизма, пожалуйста! Мне ведь не­известно, как я сама выгляжу на их взгляд, но и на взгляд человеческий я сейчас, надо по­лагать, больше похожа на человекообразную медузу, чем на недурно сохранившуюся жен­скую особь сорока с небольшим лет.

Один из пришельцев, бывший на голову выше других, сделал шаг вперед и заговорил со мной по-русски, произнося слова механи­чески, как робот:

— Мы пришли за тобой. Ты должна немед­ленно отправиться с нами.

Я молчала, не зная, что ответить. Он тоже помолчал, потом произнес без всякого выражения:

— Мы очень рады встрече с тобой. Мы полны дружелюбия.

Очень мило! Сначала приказ отправлять­ся с ними неведомо куда, а уже потом при­ветствие. Я решила проявить независимость:

—  Пока я не узнаю, кто вы и куда меня приглашаете, я с места не двинусь. Кроме того, я к нему привязана. Не к месту, а к мое­му телу.

Их реакция показалась мне несколько аг­рессивной: они меня поняли, но мои слова им не понравились, что и было выражено рез­кими повизгиваниями. Они посовещались, потом старший начал давать разъяснения:

— Мы явились за тобой с далекой плане­ты. Тебе пришел срок покинуть Землю. Ты не будешь об этом жалеть. Связь с телом не­обходимо прервать. Ты должна это сделать. Сама и сейчас. Сейчас и здесь. Сделай это, и ты полетишь с нами. Умри и освободись!

Как же, разлетелись! Даже на такое аст­ральное самоубийство я по своей воле не пойду. Как можно разорвать связь с моим бедным, таким привычным, таким родным телом, покинуть его в страданиях, предать его, беспомощное и безгласное! Нет уж, столько терпели вместе, потерпим еще. Ну, а там видно будет...

— А кто вы, собственно говоря, такие, что­бы решать за меня, когда мне пора умирать? И что это за планета, откуда вы появились?

Глава пришельцев обрушил на меня кас­кад каких-то астрономических терминов, в коих я ни уха, ни рыла, засыпал меня назва­ниями, из которых я узнала только с детства застрявшую в мозгах Альфу Эридана, плане­ту обетованную советских фантастов. Впро­чем, подумалось мне, зря я иронизирую: вполне может быть, что сами обитатели Аль­фы внушили нашим фантастам название сво­ей планеты.

Все эти мысли как-то очень четко, быст­ро, почти одновременно мелькали в моем уме, что было непривычно: я уже давно разучилась по-молодому думать о нескольких вещах сра­зу, не теряя при этом ясности мышления.

— Мы понимаем твои сомнения и трево­гу, — продолжал между тем инопланетянин, — но ты и не должна верить словам. Сейчас ты все увидишь собственными глазами, — и он махнул когтистой лапой в сторону окна.

Больничное окно из цельного стекла сна­чала полыхнуло зеленым светом, потом по нему пошли волны, как по экрану испортив­шегося телевизора, а затем на этом окне-эк­ране появился изумительной четкости и яр­кости неземной пейзаж, сначала один, потом другой, третий... Всего было много и помно­гу: растительность всех цветов радуги на фоне зеленого неба с голубым солнцем, фи­олетовые леса и розовые океаны, какие-то летающие животные с инопланетянами на крылатых спинах, стройные и хрупкие на вид здания, больше похожие на храмы, чем на жилье. Но современного человека звезд­ными пейзажиками не удивишь: иллюстрато­ры фантастики и фэнтэзи, киношники и «космические художники» еще и не такого понаворочали.

Картинки проплывали в окне, сменяя одна другую, а потом все остановилось на премиленьком ландшафтике с белой виллой на золотистом холме, с лестницей, полого спускающейся к розовому пруду, по которо­му вальяжно скользили какие-то изумрудные водоплавающие с коронами на изящных го­ловках. Ну и что? Если я могу теперь бесплат­но и безвизно лететь куда хочу, то полечу я, само собой разумеется, не на какую-то неиз­вестную планету зелеными лебедями любо­ваться, а в Австралию, например, или на Бер­муды. Но прежде слетаю в Москву и погля­жу, что там поделывает мой благоверный. Интересно, как он примет известие о моей смерти?

— Если ты отправишься с нами, ты смо­жешь поселиться в этом доме, — заявил иноп­ланетянин.

— А зачем это мне? Для людей я теперь невидима и неслышима — что мешает мне поселиться хоть в Грановитой палате Крем­ля? Думаю, что жилищная проблема мне не грозит.

Пришельцы грозно заверещали, но стар­ший остановил их жестом и заявил самым серьезным образом:

— Грановитая палата уже занята другими душами, из тех, которым не дано подняться в Большие Небеса.

— А зачем мне сдались ваши Большие Не­беса? Меня вполне устроит моя Малая Земля.

—  Это юмор. Нам он непонятен, но мы его принимаем как доказательство твоего бесстрашия. Ты нас не боишься. Это хорошо.

Зря он это сказал. Я сразу поняла, что боюсь, очень боюсь, я уже давно так никого и ничего не боялась. Но во мне заговорили прежние диссидентские инстинкты: лучший способ защититься от страха — смеяться над теми, кого боишься. Я решила быть начеку. В прошлом кагэбэшники могли разрушить в первую очередь благополучие, затем жизнь и тело, а уж в последнюю очередь разум и душу. Здесь разговор шел сразу о душе, боль­ше-то ведь у меня ничего и не осталось...

— Там тебя ждет покой, там очень кра­сиво!

— Звучит заманчиво. А еще что?

— У нас ты сможешь встречаться и бесе­довать с великими умами, с героями челове­ческой истории.

— Это спиритизмом, что ли, заниматься? Никогда особенно не интересовалась, знае­те ли...

— У нас ты встретишь тех, кого любила на земле и кто покинул ее прежде тебя. Вспомни о них!

Это был сильный удар. Я потеряла мать и отца в последние годы, а единственный брат Алеша, мой близнец, умер еще в детстве от скарлатины. Мы с ним были очень близки, и я часто думала о том, как дружили бы мы с ним в наши зрелые годы.

Стоило мне подумать о моих дорогих умерших, как они, будто только этого и жда­ли, появились в кадре: они втроем вышли из дверей белой виллы и остановились на вер­хней площадке лестницы — мама, отец и Але­ша. Как молода была моя мама — моложе, чем я сейчас! Отец выглядел чуть старше, но он и умер всего пять лет назад. А вот Алешень­ка был точно таким, каким мне запомнился, он даже одет был в тот самый серый школь­ный костюмчик, в котором мы его похоро­нили. Алеша бежал вниз по лестнице, при­зывно маша мне рукой и радостно смеясь, а мама с папой...

Вот тут-то они и прокололись. В этом трогательном кадре мать с отцом стояли на­верху лестницы, ласково обнимая друг друга за плечи, и тоже улыбались любовно и при­глашающе, — а вот такого быть не могло даже в ваших Больших Небесах! Дело в том, что после смерти Алеши мои старики не приду­мали с горя ничего лучшего, как обвинять друг друга в его смерти. Дело дошло до та­кой горячей ненависти, что в ней без остат­ка растворилась и былая любовь, и сама па­мять об Алеше; при редких встречах о нем вспоминали лишь затем, чтобы побольнее уколоть друг друга. Я металась между ними, терзаемая любовью к обоим, но не смогла их помирить. Даже на свидания в лагерь, куда я попала за самиздат, они всегда приезжали порознь. Они и в эмиграцию меня провожа­ли поодиночке: последний вечер я провела у отца, потом поехала к маме, и мы прогово­рили с ней почти всю ночь. Утром приехал на такси Георгий и отвез нас в аэропорт.

— Не верю я вашему рекламному ролику и никуда с вами не полечу!

— Но ты должна!

— Как я могу быть вам что-то должна, ког­да я до последнего часа о вашем существова­нии даже не подозревала?

— Все узнают о нас в свой последний час!

— А вот это еще надо проверить, действи­тельно ли мой последний час уже наступил! — крикнула я дерзко и рванулась в единствен­но доступное мне убежище — в реанимаци­онную палату, причем рванулась из всех сил.

И совершила большую глупость: мне бы следовало, улизнув от этих подозрительных инопланетян, потихоньку и плавно пере­браться в палату, и тогда бы ничего не случи­лось. Покачалась бы я над своим бренным телом, как воздушный шарик, а там, глядишь, пришельцы убрались бы восвояси на свою Альфу, и я продолжала бы свое эфемерное существование в тихих больничных коридо­рах до лучших времен. Но с перепугу поспешив, я буквально вляпалась в свое расплас­танное тело и неожиданно оказалась в пол­ной темноте и глухоте. Страшная, совершен­но непереносимая боль схватила меня, и каж­дый тяжелый удар моего сердца эту боль все усиливал и усиливал. Я закричала и изо всех сил стала рваться вон из этого вместилища боли — и мне это удалось. Удалось даже слиш­ком: от резкого рывка нить, связывающая меня с телом, оборвалась, и я пулей вылете­ла в тот же самый коридор, где меня как раз и поджидали инопланетяне.

Они не схватили меня сразу, а протяну­ли ко мне свои страшные лапы, и я на рас­стоянии ощутила струящийся из них замора­живающий холод. Этим холодом меня ско­вало так, что я не могла ни двинуться, ни крикнуть. А они приближались ко мне, лику­юще повизгивая и потирая свои мерзкие ко­нечности. Вот старший протянул лапу, кос­нулся моей груди... и с истошным визгом от­скочил в сторону, тряся рукой. Мне стало чуть легче, и я смогла крикнуть: «Спасите! Кто-нибудь, спасите меня!»

— Никто тебя от нас не спасет! — злобно проверещал старший. — Твой мерзкий талис­ман все равно с тебя снимут, когда станут хоронить, и вот тогда ты будешь наша!

— Никто тебя не спасет! Никто! — закри­чали прочие инопланетяне.

— Ну так уж и никто! — прозвучал за моей спиной громкий и спокойный мужской го­лос. Я оглянулась, и радость надежды вспых­нула во мне.

Высокий господин с прекрасным лицом, появившийся невесть откуда за моей спиной, сделал несколько неспешных широких ша­гов и встал между мной и пришельцами. Это был не врач и не посетитель, потому что одет он был весьма странно: на ногах высокие блестящие сапоги, черно-красный плащ, а из-под него выглядывало золотое шитье како­го-то средневекового костюма.

— Она звала на помощь, и я пришел по­мочь ей. Все — вон отсюда. Эта женщина — моя.

Пришельцы отступили к стене, подтал­кивая друг дружку и жалобно повизгивая.

— Я сказал — вон.

Он не сделал ни одного движения и даже не повысил голоса, но такая властность зву­чала в нем, что мерзкие твари вдруг с виз­гом сцепились в клубок, который покатил­ся к окну, подпрыгнул, просочился сквозь стекло и растаял в сером пасмурном небе. Сковавшие меня холод и ужас исчезли без следа.

— Погляди мне в глаза, дитя мое, — ласко­во произнес прекрасный незнакомец. Глаза его сияли мудростью и пониманием, а еще в них светилась нежность, в них хотелось гля­деть и глядеть.

— Они очень напугали тебя? — тихо спро­сил он.

—  Да. Они хотели заманить меня на ка­кую-то чужую планету, где меня будто бы жда­ли мои умершие родные. Они мне их даже показали, но это был обман!

—  Конечно, обман, фальшивка, — под­твердил прекрасный незнакомец. — Они большие мастера обманывать. Ты догадыва­ешься, кто я такой?

—  Я вижу, что вы добры ко мне, но кто вы, я не знаю. Мне так страшно, так одино­ко, вся эта ситуация, в которую я попала, так странна и непонятна, — не оставляйте меня одну, пожалуйста!

— Я не оставлю, — кивнул он. — А ты дога­дываешься, что с тобой произошло?

— Да, я понимаю, что умерла. Но мое тело лежит там, на столе, — я махнула прозрачной рукой в сторону реанимации, — а вот я поче­му-то здесь, и что мне делать дальше, я не знаю.

— Все это совсем не так страшно, как ка­жется поначалу. Ты уже поняла, что смерти нет. Ты выбралась из гнилой человеческой оболочки...

— Но почему же «гнилой»? Я не такая уж старуха...

— Со мной не спорят, детка. Ты, повторяю, оставила свою непрочную, насквозь больную, а теперь еще и механически поврежденную плоть, чтобы присоединиться к совершенно­му миру духов. Теперь перед тобой открыва­ются возможности, о которых ты при жизни даже не подозревала. Глупые поповские сказ­ки о Рае не передают и тени великолепия тех миров, которые ты увидишь. Мы отправим­ся в мое царство, прекрасное, беззаботное, сверкающее весельем. Там ты познаешь радо­сти и наслаждения, недоступные телесным тварям. Мое царство я щедро делю со всяким, кто любит меня и кого я люблю. Но не каждо­го я беру к себе, а только избранных мною.

— Так я...

— Да. С самого твоего рождения ты от­мечена мной. Я с любовью и тревогой сле­дил за твоим развитием, заботился о тебе, хотя ты этого не могла заметить. Это я по­мог тебе взрастить самые прекрасные твои качества — гордость и чувство собственного достоинства, независимость суждений и не­признание авторитетов. Я любовался тем, как смело ты ломала любые рамки, если тебе навязывали их со стороны, я подталкивал тебя к свершению самых смелых твоих по­ступков. Это я не дал тебе закиснуть в тепле обывательского болота; это я спасал тебя, когда твоей душе угрожала опасность поддаться той Силе, которая сломила и смири­ла не одну гордую человеческую душу.

—  Вы говорите о советском тоталитар­ном режиме?

— Нет, я говорю о космическом тотали­таризме. К счастью, ты избежала его пагуб­ного воздействия, и значит, ты — моя! Ты одна из многих и многих миллионов моих любимых дочерей, вас много, но я всех вас люблю одинаково.

— Так кто же вы, скажите наконец! Как вас зовут?

— Ты можешь звать меня просто «отцом».

— Отцом...

— Да. Дай мне руку. Пойдем со мной, и ты никогда больше не испытаешь одиноче­ства. У тебя будет множество братьев и сес­тер, сильных, независимых, гордых. Боль­шинство живших на Земле обитают ныне в подвластных мне сферах. Ну, теперь-то ты догадалась, кто я, дитя мое?

Тут меня осенило, и я воскликнула радо­стно:

— Знаю! Вы — Иисус Христос!

Прекрасное лицо перекосилось, он от­шатнулся, как от удара, поднял руку с краем плаща и закрылся им. Мне стало неловко — я поняла, что сказала совсем не то, чего он ждал от меня. А еще я испугалась, что сейчас он уйдет, и я останусь одна. Но он помолчал немного, а потом вновь открыл лицо и ска­зал с мягкой укоризной:

— Никогда больше не произноси при мне этого имени. Конечно, я не тот смешной пер­сонаж устаревших церковных легенд. Я — единственный настоящий Властелин челове­ческого мира, так было и есть с самого появ­ления человека на Земле. Но я еще и будущий властелин ВСЕГО мира! Уже сейчас мне при­надлежат самые прекрасные его уголки, а скоро будет принадлежать все!

Теперь он говорил со страстью почти театральной, и это меня слегка насторожило: я никогда не любила патетики при жиз­ни, но оказалось, что я плохо переношу ее и после смерти. Облик моего прекрасного не­знакомца стал отдавать каким-то театраль­ным нафталином. Ну да, он избавил меня от лукавых инопланетян, за это спасибо ему. Но сам-то он не из их ли числа? С чего бы это они так беспрекословно ему подчинились, прямо как шестерки пахану? Совсем они меня запутали, Господи помилуй...

Он вздрогнул. Как-то растерянно умолк. Потом встрепенулся и продолжал с тем же пафосом:

— Так дай же мне руку, дитя мое, и пой­дем в мой широкий и открытый мир! Толь­ко прежде сними с себя этот металл, который ты зачем-то носила при жизни, впрочем, не придавая этому особого значения, — и это хорошо. Но тень его осталась на твоей душе. Сними его!

— Как же я могу это сделать, ведь на мне только тень моего крестика, а сам он остал­ся на моем теле там, в палате...

— Ну, это делается очень просто, доста­точно сказать: «Я отрекаюсь от своего крес­та и снимаю его с себя», — и он, уставившись на меня гипнотизирующим взглядом, ждал, когда я последую его приказу. Он ведь не знал, что этот крестик для меня вовсе не та­лисман и не модное украшение...

Маленький золотой крестик мне подари­ла мама, провожая меня в эмиграцию. Она надела его на меня со словами: «Этот крес­тик достался мне от твоего дедушки, я носи­ла его в детстве, когда еще верила в Бога. Потом он лежал в шкатулке с украшениями, а когда ты маленькая тяжело заболела и вра­чи от тебя отказались, верующая соседка предложила снести тебя в церковь и окрес­тить. Тогда я вспомнила про него, нашла и отдала ей: с ним тебя и окрестили. Так что крестик это не простой, носи его в память о дедушке, которого ты не помнишь, и обо мне. Кто его знает, может он и убережет тебя на чужбине, ведь когда-то он помог тебе — после крещения ты сразу пошла на поправ­ку». Я носила его не снимая.

Я медлила, прижав руку к груди.

— Ну же, снимай скорей! — теперь в его голосе звучало едва сдерживаемое раздраже­ние.

— Не делай этого, Анечка! — прозвучал рядом другой голос, такой знакомый и род­ной, но так давно не слышанный.

— Мама!

Передо мной стояла моя покойная мать. Она была такая же мутновато-прозрачная, как и я, может быть, немного плотнее на вид. Она умерла без меня, меня не пустили на родину ни ухаживать за тяжело больной ма­терью, ни похоронить ее, и только сейчас я увидела, до какой худобы и измождения из­грыз ее рак.

— Молчать! Вон отсюда! — безобразным от ярости голосом завопил прекрасный не­знакомец, только прекрасного в нем сейчас осталось немного: его лицо вдруг стало се­рым и морщинистым, стройная фигура сгор­билась и как-то искривилась, даже роскош­ный плащ казался теперь мятой и полинялой тряпкой, оставшейся с давно забытого кар­навала.

Я бросилась к матери и обняла ее. При­косновение к ее воздушному телу было впол­не ощутимо и приятно, как будто трогаешь сильную струю теплого воздуха. Конечно, гнев незнакомца напугал меня, но мама — это было важнее! Мелькнула мысль: может быть, мы теперь сможем снова быть вместе и уже никогда не разлучаться?

— Мамочка, знаешь, я ведь тоже умерла!

— Да, доченька, я знаю. Мы с твоим де­душкой пришли тебя встретить.

Из-за спины мамы появился высокий молодой человек с бородкой и длинными волосами, в священнической одежде. Я ни­когда не видела его при жизни, а фотогра­фий деда почему-то в семье не сохранилось, но я поняла, что это действительно мой дед, по его сходству с мамой: у него был тонкий нос с нашей фамильной горбинкой, светло-русые волосы и синие глаза, какие были у мамы в молодости.

— Здравствуй, внучка, — кивнул он. — Ты поступила правильно, что не отреклась от креста: если бы ты это сделала, мы уже не смогли бы тебе помочь. Теперь молись Гос­поду, чтобы он спас тебя от Сатаны, бей Са­тану Христовым Именем: старый лжец явил­ся, чтобы увлечь тебя за собой и погубить твою душу.

— Что есть ложь? — пожал плечами уже оправившийся незнакомец.

Ад, Сатана? Кто теперь верит в эти сказ­ки? Понятно, что в мире существует Зло, но не до такой же степени оно персонифици­ровано! Тот, в чьем существовании я усомнилась, будто подслушал мои мысли:

— Ты права, сокровище мое, ну кто те­перь верит в Сатану с хвостом и рогами? - Только болваны вроде твоего деда, пошедше­го даже на дурацкую, карикатурную смерть, за свои заблуждения. Я не Сатана, я — Деми­ург, творец и покровитель людей

—  Врешь, богохульник! — воскликнул мой молодой дед, и в его голосе прозвучала cила. — Людей сотворил не ты, ты лишь ис­казил Божие творение. А внучку мою я пы­таюсь спасти как раз своей крестной смер­тью, да еще Божиим милосердием.

— Не верь этому ханже и мракобесу, Анна! Разве от меня надо спасаться? Неужели ты не поняла, как я тебя люблю и как ты дорога мне?

—Любишь ты ее, как волк овечку! Молись Господу, Анечка, прямо сейчас молись. Гос­подь милостив.

— Я не умею молиться, дедушка.

— Один раз ты воззвала к Нему: «Госпо­ди, помилуй!» — и это помогло тебе стряхнуть с себя чары Сатаны.

Сатана издевательски захохотал:

— Заврался, святоша! Современный чело­век давно превратил вашу молитву в простую присказку, эти слова ничего не значили как для Анны, так и для Того, к Кому будто бы были обращены.

— Снова ложь! Господь слышит даже слу­чайную молитву, потому что Он знает: ниче­го случайного из человеческой души не ис­ходит. Анна — христианка и в минуту опас­ности поступила по-христиански, призвав Бога на помощь.

— Она — христианка?! Чушь какая...

— Да, плохая, грешная, но все равно хри­стианка. Я сам присутствовал при ее креще­нии во имя Отца и Сына и Святого Духа.

— И это меня называют отцом лжи, ког­да у тебя, святоша, что ни слово — то и вра­нье! Как ты мог быть при крещении своей внучки, если твоя дочь была девчонкой, ког­да ты так неосторожно и глупо ввязался в спор с пьяными матросиками?

— Я присутствовал при крещении мла­денцев Анны и Алексея незримо. Крестив­ший их священник был пастырь недостой­ный и ленивый, он боязливо спешил, испол­няя таинство, а я невидимо восполнял его. Он пропустил момент отречения от Сатаны, а я, и ты это помнишь, лукавый, сам провел акт отречения от тебя с крещающимися мла­денцами Алексеем и Анной. Это было в сре­ду на Страстной неделе, в пятьдесят пятом году.

— Да-да, Анечку и Алешу крестили в это время, значит, это все так и было! — восклик­нула мама, крепче обнимая меня.

— И крестить их додумалась чужая бабка из чистого суеверия — чтобы дитятко не пре­ставилось! — не сдавался Сатана. — А ее брат­ца так и вовсе прихватили за компанию. — Он все больше кривлялся и становился все безобразней; уже совсем исчез сверкающий •костюм оперного Мефистофеля, и вместо "него висели черные лохмотья, сквозь кото­рые виднелась кожа цвета мокрого асфаль­та; из кончиков пальцев, раздирая кожу крас­ных перчаток, проросли черные когти.

— А вот насчет того священника ты прав­ду сказал: он вскоре отказался от сана и вер­но служил мне до самой своей смерти. Ну и после смерти, само собой, попал ко мне. Так что крещение ее вряд ли действительно.

— Всякое крещение действительно, если совершено по правилам, независимо от дос­тоинства или недостоинства крестившего.

— У меня на этот счет свое мнение, и я остаюсь при нем! Я не признаю ее крещения!

— Так что же ты боишься ее крестильно­го крестика?

— Боюсь? Мне просто противно, когда люди, всю жизнь прожившие по моей под­сказке, — ведь эти тварюшки всегда подчиня­ются либо мне, либо твоему Хозяину, а сами не способны даже согрешить самостоятель­но — противно, когда они вдруг бездумно обвешиваются вашими бирюльками, носят сами не зная что.

—  Бирюльки, говоришь? А вот прове­рим! — дедушка обеими руками взялся за ви­сящий у него на груди крест и поднял его над головой со словами:

— Да воскреснет Бог и расточатся врази Его!..

Сатану затрясло, заколотило, отшвырну­ло в конец коридора, в сторону окна. Кор­чась на полу и содрогаясь, он прохрипел:

— Будь ты трижды проклят, жалкий свя­тоша! Анна, предательница! Мы еще с тобой встретимся, ты никуда от меня не спрячешь­ся! — и с этими словами он исчез.

Я опустилась в бессилии на пол. Мама склонилась надо мной и погладила по голове:

— Прости меня, доченька, это я во всем виновата: не водила тебя в церковь, не учи­ла ни молитвам, ни заповедям Господним.

— И сама не ходила, и сама не молилась! — строго сказал дедушка.

— Да, если бы не ты, мучаться бы мне в аду. Я ведь и перед смертью не захотела по­каяться, и не отпевали меня по-христиански. Если бы не твое мученичество, отец...

— Папа, — поправил ее дед. — Тебе я в пер­вую очередь просто папа, а уж потом и сан, и мученичество мое.

— Мама, дедушка! О каком мученичестве вы говорите? Разве ты, дед, не умер от голо­да в гражданскую войну? — спросила я.

— Анна! Как ты разговариваешь со сво­им дедом... то есть с дедушкой? Ты что, забы­ла мое отчество?

— Почему? Я помню — Евгеньевна. Но как-то неудобно называть дедушкой молодого че­ловека, почти вдвое младше меня, а Дед — это звучит вполне даже современно. Можно вас так звать?

— Зови как зовется!

— Имя твоего дедушки — отец Евгений, вот так изволь к нему и обращаться!

Как давно я не слышала маминых нота­ций, как по ним соскучилась! А мама продол­жала тем же строгим тоном:

— Твой дедушка — святой. Его распяли на церковных Царских вратах большевики-мат­росы, это было в девятнадцатом году. Он пытался помешать им ворваться в алтарь во время литургии. Они подняли его на штыки и прикололи к вратам, издеваясь: «Виси, как твой Христос висел!» — и не давали никому подойти, пока он не умер. Он висел так до самого вечера, молясь за распинателей, а прихожане стояли вокруг, плакали, но ничем не могли ему помочь.

— Почему же ты раньше не рассказала мне об этом, мама!

— Сначала боялась, а потом... Ты сама по­мнишь, как мы жили, — без Бога, без Церк­ви. Я ведь стыдилась своего отца! Сейчас-то я понимаю, что виновата не столько даже пе­ред тобой, папа, сколько перед Алешей и Аней.

— Мама, а где теперь Алеша?

— Вместе с дедушкой.

— Ты с ним виделась?

— Да, но очень недолго, а теперь уже, на­верно, до самого Страшного суда больше не увижусь...

— Скажи, ему там хорошо?

— Очень хорошо. Так хорошо, что я и ска­зать не могу. Оказывается, доченька, когда Алеша был уже совсем плох, Дарья Иванов­на, соседка наша, позвала к нему тайком свя­щенника, он Алешеньку исповедал и прича­стил. Ты в это время была в школе, а мы с папой на работе. И вот теперь Алешенька наш в Раю!

— А ты, мама?

— По дедушкиным молитвам и великой милости Божией я нахожусь в спокойном месте, над которым у Сатаны нет власти, и где можно молиться Господу2. Но как хочет­ся походить по травке, услышать птичку! Ничего этого там нет, только камень и ка­мень... Папа, пока еще есть время, научи Аню самым важным молитвам!

— Поздно, Машенька. Ты-то их знала с младенчества, в детстве без молитвы не вста­вала и не ложилась и за стол не садилась. Вот в нужный момент они и вспомнились.

— Ну, хоть благослови иерейским благо­словением!

Дедушка подошел ко мне совсем близко и перекрестил меня.

— Поцелуй благословившую тебя руку, — сказала мама. Я не поняла, зачем это надо де­лать, но послушно поцеловала Дедову руку, будто отлитую из упругого света.

—  Видишь, мама, как я послушна в цер­ковном воспитании, можно отдавать в вос­кресную школу! — засмеялась я.

—  Чему это ты радуешься? — спросил Дед. — Не рано ли пташечка запела?

— Сама не знаю. Мне так легко и свобод­но без своего привычного тела, вы с мамой появились, вот и про Алешу я такие хоро­шие новости услышала. А с вами-то мне как хорошо! Я даже про эти ужасные встречи за­была.

— Ты еще кого-нибудь успела встретить, кроме Сатаны? — встревожился Дед.

— Да, тут еще какие-то поддельные иноп­ланетяне зазывали меня слетать на Альфу Эридана.

— Господи, спаси и помилуй! — восклик­нула мама.

— Ну-ка, расскажи! — потребовал Дед. Я рассказала.

— Это были бесы, — сказал дед. — Совре­менных людей они дурачат современными методами. Но они все равно отвели бы тебя к Сатане.

— Дед! А почему это мне такая честь, что он сам за мной явился?

— За мученичество мне дана от Бога бла­годать ходатайствовать перед Ним за моих потомков до конца времен, вот Сатана и хло­почет: ему обидно, что столько людей могут спастись без особых подвигов.

— А разве я не последний твой потомок? У меня ведь детей не было, и сама я умерла.

— Есть и будут у меня потомки, успокойся.

— И все они спасутся?

—  Если сами будут к этому стремиться. Против воли человека Бог не может его спа­сти. Ах, дурочки вы мои милые, если бы вы жили хоть слабенькой христианской жиз­нью, как бы мне легко было вас прямиком в        Рай проводить! А теперь нужны не только мои молитвы, но и всей Церкви на земле и на Небе, и всех ее святых.

— А разве ты не можешь устроить так, чтобы за нас с мамой вся Церковь молилась?

— Ты думаешь, это просто? Подумай сама, а кто из ваших родственников и друзей бу­дет за вас молиться? Вас окружали на земле такие же равнодушные к вере люди, как и вы сами.

— Я очень надеялась, что ты придешь к Вере, — грустно сказала мне мама.

— Если бы я знала!

— Знание и вера — разные вещи. Но не унывайте: есть еще молитвы всей Церкви о всех прежде усопших христианах, в том чис­ле и о заблудших, и о умерших без покаяния и лишенных христианского погребения. Вот  на них и будем уповать, да еще на великое Божие милосердие.

— И что же теперь меня ждет?

— Это все все в руках Божиих. Но поверь, что за тебя я буду просить Его до дерзнове­ния. Да и Ангел-Хранитель твой обещал не отступиться от тебя перед Богом, хоть и грешна ты перед своим Ангелом. А что это он медлит? Как бы опять бесы не набежали.

— Я уже давно стою здесь и слушаю, — раздался звучный и очень мелодичный го­лос. Я оглянулась. Неподалеку от нас стояло светящееся существо, с ног до головы окутан­ное покровом, будто сотканным из светлых огненных струй.

— Вот и он, твой Ангел-Хранитель! — об­радовался Дед.

Покров распахнулся и превратился не то в огненные крылья, не то в два потока сверка­ющих лучей, падавших от плеч Ангела к его ногам. Его лучезарное лицо было прекрасно и серьезно, и не было в нем ни капли той опе­реточной, подчеркнуто земной красоты, ко­торой меня, как последнюю дурочку, очаро­вал поначалу Сатана. Тот хотел нравиться, ста­рался нравиться, и это ему удавалось. Ангел был красив совершенной, но безмерно дале­кой от земных канонов красотой. К ней не подходили такие понятия, как шарм, обаяние или очарование. В нем не было даже явно вы­раженной принадлежности к мужскому пли женскому полу: больше юноша, чем девушка, он был так идеально чист, что и любоваться его красотой было бы непристойно. От него исходили сила, спокойствие и любовь старше­го к младшим, то есть ко мне и к маме. А вот к Деду, и я это заметила сразу, Ангел относился с величайшим почтением, как к старшему. Так вот что значит — святой! По их небесному чину, выходит, он главнее ангелов. И это мой родственник, как-никак... Приятно! Как и сле­дует старшему, Дед представил мне Ангела:

—  Вот твой Ангел-Хранитель, который был тебе дан от святого крещения и незри­мо сопровождал тебя всю твою жизнь.

— Это так, — серьезно подтвердил Ангел. Он даже не улыбнулся мне, а ведь у него дол­жна была быть чудесная улыбка. Обидно!

— Вы — мой Ангел-Хранитель? Так поче­му же в моей жизни было так много несчастий, бед и ошибок? Простите, но я совсем не помню, чтобы кто-то, пусть даже незри­мо, остерегал меня от них.

— Я много раз пытался говорить с тобой, но ты меня не слышала. Иногда мне удава­лось помочь тебе через других людей, через ангелов и даже через стихии. Но против тво­ей сознательной воли я не мог на тебя воз­действовать.

—  Почему нет, если это было для моей пользы?..

— Потому что свобода воли человеку дана Божиим произволением, и ангел не может преступать ее пределы.

— А еще твои грехи заставляли его дер­жаться на расстоянии, — добавил Дед. — И все это, увы, не осталось без последствий. Вскоре ты поймешь и оценишь сущность прожитой тобой жизни, и тогда ты сама най­дешь ответы на многие вопросы, которые, я вижу, из тебя так и просятся наружу. А сей­час нам надо спешить.

—  Похоже, я сегодня в моде: меня то и дело куда-нибудь срочно и настоятельно при­глашают. Куда на этот раз?

— На поклонение Господу, — сказал Ангел-Хранитель своим звучным голосом.

Я тут же прикусила язык. Хорошо это или плохо, я не знала, но что это очень важно — догадалась.

Дальше обстановку принялся разъяснять Дед:

— Мы должны пронести тебя сквозь зем­ную атмосферу, которая кишмя кишит беса­ми. Надеюсь, что нам это удастся с Божией помощью. А теперь прощайся с матерью. Мы подождем тебя.

Дед с Ангелом-Хранителем отошли в сто­рону и стали о чем-то разговаривать, а мы с мамой крепко обнялись.

— Мамочка, ты никак не можешь отпра­виться с нами? Мне так не хочется с тобой расставаться!

— Мне тоже, доченька моя...

— Мы больше не увидимся, мама?

— Увидимся, если ты окажешься там же, где и я.

— Я постараюсь, мама!

— Глупышка... Передай мой поцелуй Але­шеньке, если увидишь его.

Мама в последний раз обняла меня, опу­стила руки, отошла, не спуская с меня глаз, а потом исчезла.



Библиотека

Помоги ближнему...

Работа портала «Православие.By» осуществляется по благословению Высокопреосвященного митрополита Филарета, почетного Патриаршего Экзарха всея Беларуси. Сайт не является официальным приходским или церковным изданием. Белорусский православный информационный портал «Православие.By» ставит перед собой задачу показать пользователям интернета истинность, красоту и глубину Православия. Если вы хотите задать вопрос или высказать свое мнение по поводу сайта или статей, напишите нам, воспользовавшись почтовой формой. Обратная связь.

© 2003-2022 Православие.By - белорусский православный информационный портал. Мнение авторов материалов не всегда совпадает с мнением редакции.
При перепечатке ссылка на Православие.by обязательна.
Православное христианство.ru. Каталог православных ресурсов сети интернет