Мои посмертные приключения: Глава 2

Вознесенская Ю. Н. 3 декабря 2011
1954


— Путь через мытарства3 труден и опа­сен, — сказал Ангел-Хранитель, — ты должна полностью довериться нам, чтобы не по­пасть в беду.

Я охотно это обещала. Дед с Ангелом подхватили меня под руки, и мы начали стре­мительно подниматься. За несколько мгно­вений промелькнули палаты больницы, ко­торые мы пролетели насквозь; никто из боль­ных нас не заметил. Мы прошли сквозь кры­шу больницы и взмыли над ней, поднялись над зеленым больничным парком, потом я увидела Мюнхен с высоты полета птичьего, а после — самолетного, а затем мы вошли в облака, потому что день был пасмурный.

Мы долго в молчании летели сквозь сия­ющую облачную пустоту. Когда я захотела о чем-то спросить Деда, он остановил меня:

— Тихо! Здесь кругом бесы, это их стихия. Мытарств не миновать, но не стоит привле­кать бесовское внимание прежде времени. Я замолчала.

Туман впереди вдруг сгустился и потем­нел. Я подумала, что мы летим на грозовое облако, и почему-то вспомнила, как опасна встреча с грозой для самолетов. Хранитель сжал мне руку и через мою голову сказал Деду:

— Это они! Готовься!

Темное облако стремительно надвига­лось, и вскоре нас окутал тяжелый и смрад­ный смог. В этой полутьме роились мерзкие полупрозрачные существа, состоявшие как бы из плотной вонючей слизи; одни из них были похожи на давешних «инопланетян», другие на гигантских летучих мышей, и вся эта нечисть крутилась-вертелась вокруг нас, взлетая и стремительно ныряя вниз, угрожа­юще рыча и визжа; этот хаотичный полет сопровождался грохотом не то грома, не то каких-то барабанов. Шум стоял несусветный, похлеще, чем на дискотеке, и сквозь этот грохот можно было расслышать: «Наша! Эта душа наша! Давайте ее сюда!»

— Придется остановиться, — сказал Хра­нитель. — Говори с ними ты, святой! А ты, Анна, внимательно слушай, но в разговор не вступай.

Мы остановились в воздухе. Хранитель накрыл меня своим крылом, стало не так страшно.

— Что предъявляете вы этой душе, слуги дьявола? — спросил Дед.

Из роя бесов выдвинулся один, чем-то отдаленно напоминающий номенклатурного чиновника: в руках бес держал раскрытую папку и перебирал в ней какие-то бумаги.

— Вот тут все зафиксировано: празднос­ловие, брань, грязные слова, богохульство и прочие словесные грехи, — проскрипев это, он захлопнул папку и потряс ею над уродли­вой башкой.

— Не все сразу, — остановил его Дед. — Если ты явился обвинять, то предъявляй обвинения по одному.

— Нет, сразу! Все сразу! — закричали кру­гом бесы. — Чего тут тратить время, и так все ясно! Некогда нам, пачками отправляем в ад этих болтунов, хватать не успеваем — стаями летят. Отдавайте ее нам, и дело с концом!

— Обвинения — по одному! — упрямо по­требовал Дед.

— Ладно! Ей же хуже! Бес-чиновник снова раскрыл свою папку и начал бубнить все глупости, ругательства, неприличные анекдоты, какие я произноси­ла в своей жизни, причем начал с детской брани типа «дурак», «зараза», дразнилок вро­де «Колька-дурак курит табак» и подобной чепухи. Я догадалась, что у них тут всякое лыко в строку.

Вдруг из толпы бесов выдвинулся еще один, голый, но в пионерском галстуке, и запищал:

— Пионеры — юные безбожники! «Летчик по небу летал, нигде Бога не видал!» Она богохульствовала с детства — подавайте ее сюда!

Я, конечно, была в пионерах, как и все наше поколение, но слов этих никогда не произносила. Я дернула Деда за руку, и он понял, в чем дело.

— Подожди-ка, когда она это говорила?

Бес-чиновник засуетился, завозился в бу­магах:

— Сейчас, сейчас... У меня все записано, минуточку... Не это... Не то...Ну, ладно, сама она, предположим, этих слов не произноси­ла, но слушала их на пионерских собраниях и не возражала. Возражала или нет? То-то. Преступление через соучастие, как говорит­ся в их уголовном кодексе.

— Оставим человеческие законы, мы не на Земле. Ты лучше скажи, бес, разве вы уже не предъявляли эти обвинения тем, кто со­вращал атеистическим мракобесием невин­ные детские души? Уверен, что за этот вздор уже ответили ее несчастные воспитатели.

— Допустим. Но мы не станем мелочить­ся, у нас найдутся и другие материалы на ту же тему. Не надо лукавить: ведь это не мы, а вы считаете богохульство тягчайшим гре­хом, мы только следуем традициям мытарств. Самим-то нам, конечно, только приятно слы­шать эту милую детскую непосредственность. Устами младенцев, как говорится, гм...

— А я доподлинно знаю, что никаких осо­бенных духовных грехов за ней нет. Все, в чем вы ее обвиняете, — это плохое воспита­ние, а не испорченность души, многое она болтала несознательно — просто болтала. Зато мне известно, как и вам, что за правди­вое и честное слово она, став взрослой, зап­латила своей свободой, — и вот это уже было абсолютно сознательно!

— Знаю, знаю, слыхали мы про это их ина­комыслие, болтовня одна! Да, вот, кстати, о болтовне. Виновна в празднословии, суесло­вии и пустословии. В одних только телефон­ных пустых разговорах с подружками прове­дено четыре года, одиннадцать месяцев, пять дней, шесть часов и тридцать шесть минут. У нас счет точный, как в банке!

— И не стыдно? — вмешался мой Ангел. — Сами же вы, будучи лишены возможности получать энергию от Бога, подключаетесь нахально к телефонным проводам и сосете по ним энергию из болтунов!

Но бесы, похоже, его не слушали. На нас обрушился новый поток брани, сальных анекдотов, жаргонных словечек из интелли­гентского обихода. Дед не успевал и слова вставить. Вдруг листы с обвинениями выле­тели из бесовской папки и устремились ко мне, будто карты, пущенные фокусником из колоды. Я закрыла лицо руками, но Дед под­нял свой крест и крикнул:

— Крестом Спасителя да испепелятся все ее словесные грехи!

В воздухе запахло горелой бумагой и шер­стью, листки с обвинениями рассыпались пеплом, а бес с визгом отбросил от себя горя­щую папку и начал дуть на обожженные лапы.

— Прочь! — грозно произнес Ангел, и вся бесовская свора шарахнулась в разные стороны, освобождая нам дорогу. Мы вылетели из вонючего облака и понеслись сквозь ре­деющий туман в чистое небо.

— Мы, кажется, прорвались? — спросила я.

— Сквозь это мытарство — да. Но впере­ди достаточно других, — сказал Дед. — Поэто­му будь осторожна и помни: НЕ БОЯТЬСЯ, НЕ ВСТУПАТЬ В СПОРЫ И МОЛИТЬСЯ!

И вновь продолжался полет в тишине, полной тревоги. Я не знаю, на какой мы были высоте, но мимо нас не пролетали птицы, я не видела и не слышала ни одного самолета. Мне пришло на ум, что пересекаемое нами пространство находится не в атмосфере или стратосфере, а в каком-то другом измерении. Иногда мне казалось, что мы висим в синеве неподвижно, я не чувствовала сопротивле­ния воздуха, и только редкие клочья непри­ятного тумана проносились мимо нас, да шумели чуть слышно огненные крылья, стру­ясь за плечами Ангела.

И тогда становилось ясно, что мы летим с немыслимой скоростью.

Вскоре снова показались бесы, но в этот раз они вели себя не так нагло и шумно. Опять один из них оказался перед нами и начал предъявлять мне обвинения во лжи:

— Она лгала по ничтожным поводам, но зато постоянно! Лгала матери, что у нее все в порядке, когда та беспокоилась о ней, а сама ждала ареста... Ее и судили «за клевет­нические измышления»! Впрочем, это мы пропустим... Она лгала подругам, что счаст­лива с мужем и он ей верен.

Подобных обвинений у него было мно­жество, но он перечислял их скороговор­кой, не требуя ответа и опасливо косясь на крест в руках Деда. Мы ему не отвечали и продолжали движение, а он летел сбоку, су­етился и выкрикивал что-то уж вовсе несу­разное:

— Она стишки писала, а мысль изречен­ная есть ложь! И вообще — всяк человек ложь есть!

Почти совсем отстав, он выкрикнул:

— Она не любила лгать из гордости! Вот поглядим, как она за гордыню свою ответит!

Потом, когда этот бес отстал окончатель­но, появился другой, совсем ничтожненький на вид и вовсе даже не страшный, и завере­щал поганым голоском:

— Сплетница, сплетница! Все женщины сплетницы! Сколько раз при ней перемыва­лись косточки ее подруг? Пусть ответит!

Ангел, не прерывая полета, бросил через огненное плечо:

—  Отстань, адская козявка! Ты сам зна­ешь, сколько раз по ее слову прекращались сплетни, и как часто она говорила о людях только хорошее, если при ней их осуждали. Ты хочешь, чтобы мы сочлись?

—  Нет, нет! Скатертью небеса, убирай­тесь и уносите ее прочь! Только учтите, что она это делала не по вашему ханжескому уче­нию, а по своей гордыне.

И мы отправились дальше.

Через некоторое время Хранитель пре­дупредил:

— Впереди мытарство чревоугодия.

— Вот уж в чем не грешна!

Хранитель заглянул под крыло, и я умол­кла, встретив его серьезный предостерегаю­щий взгляд.

Нас воющей толпой окружили бесы, по­хожие на раскормленных свиноматок, но среди них попадались и тощие экземпля­ры: худобой они напоминали дворовых кошек эпохи ранней перестройки, но зато у некоторых на тощих шеях были повяза­ны крахмальные белые салфетки, а в лапах они держали ножи и вилки. Почти все они, и тощие и толстые, непрерывно что-то же­вали, пуская слюни и роняя из пасти куски пищи.

—  Стоп, приехали! — объявил важный толстый бес и раскинул лапы, загораживая дорогу. — Эта душа не обжиралась и не гурманствовала. По глупости и по бедности, надо полагать. Но она и не постилась ни од­ного дня в своей жизни!

Вот это да! Христианские посты... А ведь крыть и в самом деле нечем. Но проблема разрешилась самым неожи­данным образом.

— Не постилась, говоришь? А кто проси­дел три года на тюремной и лагерной балан­де? Кто отдавал свою пайку голодным сокамерницам на этапе? А выйдя на свободу пос­ле лагеря, не она ли держала голодовки про­теста в защиту других узников совести? Сколько христианских постов уложится в это стояние за правду? Ну-ка?

Ух ты! Молодец мой Дед, мне бы все это и в голову не пришло.

— Не считается, не считается! — разоча­рованно загнусили бесы, но Дед крестом раз­мел их толпу, как ледокол разламывает и раз­гоняет слабый лед. Мы двинулись дальше.

Три лагерных года выручили меня и на следующем мытарстве лени. Как тут все нео­жиданно оборачивается: я-то считала, что лень вперед меня родилась. Каким бы люби­мым или важным делом я ни занималась, я всегда была готова оставить его при первой возможности и улечься на диване с очеред­ной книжкой. Но все это было погребено под горой цемента, которую я перебросала в ла­гере совковой лопатой - это фасон лопаты, а вовсе не принадлежность ее к советскому строю. Вот уж не ожидала!..

Однако лагерь здорово подвел меня на следующем мытарстве воровства. Бесы бук­вально закидали меня морковкой, картош­кой и луком: это были краденые овощи, ко­торые я выменивала на махорку у наших зэчек, работавших в овощехранилище. Скупка краденого! От этого отбились, напомнив про голод и авитаминоз, последствия кото­рых давали себя знать и через годы.

Подвел меня и самиздат. Бесы засыпали меня чистой писчей бумагой, листами ко­пирки, лентами для пишущей машинки.

— Вот! Все это было ею похищено на ра­боте. У родного государства крала, воровка, хапуга, а ведь правозащитницей звалась!

Мне стало стыдно — кража есть кража... Но я же не виновата, что в магазинах с рас­пространением самиздата копирку вообще перестали продавать, а продавцов канцеляр­ских товаров КГБ уполномочил следить, кто часто покупал пачки бумаги для пишущих ма­шинок. И следили некоторые, и доносили, и сколько народу на этом попалось! Но Дед с Ангелом не дали мне ни слова сказать в свою защиту. Из кармана рясы Дед вытащил тонкую рукопись и показал ее бесам:

— Вот это было напечатано на украденной бумаге и под украденную копирку. Хотите поближе познакомиться с этим текстом? — и он двинулся к ним с рукописью в руке. Тонкие сероватые листы вдруг засветились голубым пламенем, и бесы бросились врассыпную:

— Не надо! Не надо! Мы вас не задержи­ваем, убирайтесь!

Ах, я вспомнила этот текст! Это были письма заключенного епископа из Соловков к его духовным детям. Сколько возни тогда было с выверкой библейских цитат, с напи­санием слов незнакомого церковного лекси­кона! Я допечатала текст и с облегчением отдала его верующим в их подпольный жур­нал «Наша община», даже экземпляра себе не оставила, хотя обычно брала себе после­днюю копию. И вот надо же, именно эти странички мне помогли теперь. Вот уж не знаешь, где найдешь, где потеряешь.

Мы благополучно оторвались от разоча­рованной черной стаи, потом, почти не за­держиваясь, пролетели подряд несколько мытарств, на которых мелкие бесы выкри­кивали что-то о зависти, скупости, лихоим­стве и о каком-то вовсе мне неизвестном мшелоимстве. Все это были не мои любимые грехи, как сказал Дед.

Когда я почти успокоилась этими удача­ми, впереди показалось уже не темное обла­ко, а плотная черная стена с красными сполохами, как будто на нас надвигалась осен­няя ночь с грозой. Стало холодно и жутко.

— Что это там впереди? — спросила я в страхе.

— Мытарство гордости. Вот тут нам при­дется трудно, озабочено сказал Хранитель.

Далась им эта гордость, подумалось мне. Но туча шла и шла на нас и становилась все черней. Уже стали различимы злобные хари бесов, все ближе сверкали их волчьи глаза, а грохот стоял такой, будто камни сыпались с высоты на железную крышу.

Мы оказались в плотном коридоре, слеп­ленном из сине-черных слизистых тел, и тут нам навстречу вышел сам Сатана. Он снова был красив и наряден, но теперь красота его носила, так сказать, демонический характер, и выражение лица не предвещало ничего хо­рошего, оно стало надменным и зловещим.

— Ну, вот мы и встретились, как я тебе обе­щал, Анна. жалкое поповское отродье, не тебе ли я, презрев твое низкое происхождение, про­тянул руку помощи? Не тебя ли позвал любов­но, как потерявшегося ребенка, обещая тебе свое высокое покровительство? Но ты отвер­гла меня, Князя Земли и воздушной стихии! Те­перь я забираю тебя уже не как дочь, а как жал­кую рабыню, как приговоренную арестантку, и твой лагерь покажется тебе раем по сравне­нию с тем, что ожидает тебя в моем ГУЛАГе!

—  За что ты собираешься судить ее? —  спросил Дед.

— Будто ты не знаешь, святоша! За гор­дыню, конечно.

— То есть за то самое, за что сам был низвержен с небес?

— Я чту и люблю гордость, но только свою. Гордость людишек, этой мыслящей земной плесени, мне отвратительна не меньше, чем твоему Хозяину, и я доволен, что могу их за это судить и осуждать.

— Если будет суд, то понадобятся свиде­тели, — сказал Дед.

— Пустые формальности! Но я, чтобы до­садить тебе, распятое ничтожество, предъяв­лю вам такого свидетеля, какого вы не ожи­даете. На моем суде свидетельствовать про­тив Анны будет... сама Анна!

Все-таки любил Сатана театральные эф­фекты. Он взмахнул рукой в красной перчат­ке: из мрака вышли бесы, неся на головах что-то вроде щита, а на щите этом, подбоченив­шись, стояла пигалица в юбчонке короче не­куда, голенастая и патлатая. Я даже не сразу узнала себя, ведь прошло столько лет! И это смешное создание произносит вдруг моим голосом:

— Я не понимаю, как можно вообще при­слушиваться к мнению родителей! Мне уже двенадцать лет, и я сама способна разобраться в том, что хорошо и что плохо. А они — отсталое поколение, мещане и конформис­ты. У них на уме только работа, семья, быто­вые потребности, — о чем с ними вообще можно разговаривать?

Я не удержалась и прыснула от смеха,

— Видишь, Сатана, сегодня она сама сме­ется над собой тогдашней, — сказал Дед. — Не велик же у тебя запас обвинений, если ты мелочишься и собираешь детские грешки.

—  Тогда она смеяться над собой, слава мне, еще не умела, — пробормотал несколь­ко обескураженный моим смехом Сатана. — Однако продолжим. Напоминаю уважаемо­му защитнику, что по правилам учреждения, которое он здесь представляет, дети ответ­ственны за свои грехи с семи лет4. Но поправ­ку я принимаю и перехожу к более поздним временам.

Он вновь взмахнул рукой, и я на возвы­шении превратилась во взрослую девушку, красивую и одетую не без вкуса. Задумчиво глядя вдаль, она многозначительно и серьез­но рассуждала о том, что верит в неограни­ченность человеческого разума, в правоту самооценки, и что нравственным законом для человека должна быть только его личная совесть, а первейшей его потребностью — самоуважение и самовыражение. Еще один взмах руки, — и девица превратилась в зрелую женщину, а речь стала еще убежденней: я доверяю только своим принципам... глав­ное — не утратить чувство собственного дос­тоинства... да, я горжусь принадлежностью к диссидентам, поскольку считаю их совес­тью России...

Анна на возвышении взрослела, не пере­ставая говорить, а поскольку ее речи были мне хорошо знакомы, — я и сейчас готова была подписаться почти под каждым ее сло­вом, — я больше смотрела на нее, чем слуша­ла: все-таки занятно увидеть себя вырастаю­щей из девочки в зрелую женщину за не­сколько минут.

Наконец Анна на помосте замолчала и за­стыла, будто кукла, у которой кончился завод.

— У тебя есть что ответить на все это? — тихо спросил меня Ангел-Хранитель.

— А надо отвечать? Он ведь не предъя­вил пока никаких обвинений в гордыне, как обещал.

— Ты что, ничего не понимаешь? Все эти твои рассуждения, — он кивнул в сторону за­стывшей на помосте фигуры, — это и есть доказательства твоей гордыни.

Я взглянула на Хранителя, но его лицо было печальным и на меня он не смотрел. Зато Сатана ликовал. Странное дело, неуже­ли они все трое усматривают гордыню в этих взглядах вполне обычного современного интеллигента? Да что такого особенного они услышали?

А пока я недоумевала, темный коридор по обе стороны от нас начал сужаться, и я ощутила, как от этих стен, грубо слепленных из бесовских туловищ, на меня веет лютым холодом. Я начала цепенеть, мои руки, кото­рыми я держалась за Ангела и Деда, от холода сами собой разжались. Потом чья-то гру­бая лапа вцепилась сзади в мой затылок, и меня поволокло прочь от Хранителя и Деда. Я пыталась позвать их на помощь, но и го­лос мне не повиновался, и я не смогла издать ни звука.

Как только безжалостная сила оторвала меня от моих защитников, меня тут же со всех сторон облепили темные упругие тела. Они окутали мою голову будто мокрым ват­ным одеялом, и я уже ничего не могла ни видеть, ни слышать, ни сказать. С ужасом чувствовала я, как холод проникает в мое сознание, замораживает его, и оно меркнет по мере того, как облепившая меня пульси­рующая масса становится все плотнее и плотнее.

И тут я вспомнила слова Деда: «Не бой­ся! Молись!» Я попыталась молиться, но не могла вспомнить, как и кому надо молиться. Тогда я изо всех сил напрягла угасающее со­знание и попыталась представить себе Казанскую икону Божией Матери, висевшую у нас в московской квартире. Когда-то мой муж купил ее по случаю на киносъемках где-то в провинции и повесил просто так, для инте­рьера: никто у нас перед этой иконой не мо­лился. Я постаралась вызвать в памяти лик Богоматери и мысленно завопила к ней: «По­моги мне, пожалуйста, Божия Матерь!»

В ту же секунду моя голова освободилась, хотя тело оставалось по-прежнему облеплен­ным бесами. Теперь я смогла повторить свою молитву вслух, сначала сдавленным шепо­том, преодолевая страшное напряжение в области горла, языка и губ, а потом громче, выдавливая по слогам: «По-мо-ги...»

Омерзительные холодные твари разжа­ли кольцо своих тел и сползли с меня. Я про­должала твердить свою молитву не переста­вая. Они отодвинулись, но не удалились, а выжидательно шевелились совсем рядом со мной. Теперь я висела в центре живого ци­линдра, слепленного их телами, и его стены готовы были в любое мгновение сжаться и поглотить меня окончательно.

И тогда я решила сделать то, чего не де­лала ни разу в своей жизни — перекрестить­ся. Сложив пальцы правой руки горсточкой, я хотела поднести их ко лбу, но рука мне не повиновалась. Тогда я поддержала левой ру­кой правую под локоть и усилиями обеих рук кое-как донесла пальцы до середины лба, а потом опустила их на середину живота. Под­нять правую руку к правому плечу было еще тяжело, но перенести ее к левому стало уже не так трудно, — и я это сделала! Мне удалось перекреститься!

Стены цилиндра полыхнули темно-крас­ным и раздвинулись, над моей головой по­явился серый круг неба. Я задрала голову и, продолжая безостановочно креститься, во­пила без передышки: «Божия Матерь, спаси меня, спаси, спаси!..»

Не знаю, сколько я так кричала, боясь умолкнуть хотя бы на миг. Вдруг страшное кольцо начало вращаться вокруг меня, издавая жуткий вой, нарастающий по мере ускорения. Эти звуки не только заглушали мой голос, они проникали в меня и причиняли ^сильнейшую боль. И все равно я продолжа­ла кричать, совсем не слыша себя, и крес­титься от страха уже обеими руками. Мне казалось, что прошли часы с тех пор, как я начала кричать свою молитву...

И вдруг откуда-то очень издалека до меня донесся один долгий и чистый звук, всего одна нота, пропетая чьим-то неведомым прекрасным голосом.

Тотчас бесовский вой умолк, а вращающийся цилиндр их тел остановился и начал таять, рассыпаясь на отдельных тварей. Через мгновение чудный голос зазвучал снова, и я с облегчением увидела, что бесы начали удаляться и поодиночке таять в тумане. За­тем голос умолк вдали.

Я не успела оглянуться, как рядом со мной оказались Дед и Хранитель.

— Умница моя! — воскликнул Дед, прижи­мая меня к груди. Его лицо было залито сле­зами.

— Ты молился за меня, Дед? — спросила я.

— Как мало за кого приходилось молить­ся. Ты поняла, что твоя гордыня чуть не по­губила тебя?

— Не надо ее сейчас мучить, — сказал Хра­нитель, — спаслась, и ладно.

—  Не спаслась, а спасена Божьей Мате­рью, — поправил Дед.

— Велика Ее милость к бедным людям! — воскликнул Ангел и перекрестился. Я внима­тельно смотрела, как это правильно делает­ся: а вдруг еще пригодится?

—  Больше нам не грозят нападения бе­гов? — с надеждой спросила я. — Есть еще мы­тарства впереди?

— Достаточно. И ни одна душа их не ми­нует, пока не пройдет все от первого до последнего, — если по пути не будет низринута в ад. Только святые пролетают их насквозь. А ми прошли лишь половину, — сказал Дед. — Нам еще предстоит сражаться с бесами.

Он оказался прав. Не успела я отойти от пережитого ужаса, как на нас снова накину­лись бесы, обвиняя меня в грехах гнева, яро­сти, злопамятства. Но тут они недобрали на меня криминала, поскольку при жизни я была особа в высшей степени легкомысленная, лег­ко прощала обиды и скоро их забывала, а чув­ство юмора помогало мне во всех ссорах ви­деть прежде всего свою собственную вину.

Очень помог мне при этом Ангел-Храни­тель: он предъявил им целый ворох каких-то чепуховых «добрых дел», вроде получки, отданной семье скончавшегося сослуживца, или последнего рубля, который я сунула ка­кому-то нищему. Как ни странно, такие ме­лочи здесь котировались. Помогло мне даже прощение грехов моего благоверного, — не разводиться же мне было! — Ангел назвал это чуть ли не смирением.

Потом мне приказали вспомнить имена людей, обидевших меня, но я думала-думала, а потом махнула рукой — не помню, да и все, и делайте со мной что хотите! Тут-то нас и пропустили.

А вот о том, что ожидало меня на следу­ющем мытарстве, мне страшно вспомнить и по сей день.

— Впереди мытарство убийства, — объя­вил Ангел.

— Проскочим, — уверила я его, окрыленная минувшими успехами. — Ей-ей, никого в жизни не убивала, не считая мух и комаров.

— Могут и мух занести на твой счет, не шути с этим: случалось и такое, — нахмурил­ся Дед. — За ней и вправду ничего нет? — спросил он Ангела.

—  Есть! — коротко ответил Хранитель. Дед укоризненно взглянул на меня и взялся правой рукой за свой крест.

Навстречу нам уже выплывало очеред­ное смрадное облако. Мрачно ухмыляющие­ся бесы были обряжены в карикатурные вра­чебные халаты и окровавленные клеенчатые передники.

— Обвиняется в убийстве сына Алексан­дра и двух дочерей, Татьяны и Анастасии! — торжественно произнес главный бес и под­нял вверх окровавленные лапы.

— Что за чушь! — завопила я. — У меня никогда не было детей!

Я не стала им объяснять, что в восемнадать лет я сделала аборт от такого же сопливого любовника и с тех пор больше не могла иметь детей.

— Александра мы тебе сейчас предста­вим, а Татьяна с Анастасией должны были появиться по замыслу твоего Хозяина, но ты распорядилась по-своему.

Бесы в окровавленных халатак вырвали меня из рук Ангела и Деда и поволокли куда-то по туманным коридорам, глумливо приго­варивая: «Сейчас сыночка увидишь, любя­щая мамочка! То-то обрадуешься!».

Мы оказались в большом зале с кафель­ными стенами и круглым бетонным бассей­ном посередине. Из него поднимался пар и струился сладковатый тошнотворный запах. Я не могу и не стану описывать того ужа­са, что открылся моим глазам, когда бесы подтащили меня к краю бассейна и застави­ли туда заглянуть.

Когда я очнулась, я увидела над собой лицо Деда. Хранитель молча стоял рядом.

— Придется еще потерпеть, Аннушка, — шепнул Дед.

Да, это было еще не все.

— Позвольте пригласить вас, мадам, на просмотр вашей несостоявшейся жизни! — глумливо произнес бес и взмахнул окровав­ленной лапой.

Перед нами возник белый экран, а на нем — красивый старинный дом на Измай­ловском проспекте в Питере. Когда-то это был Кадетский корпус, в котором учился Лер­монтов, а при советском режиме в нем от­крыли родильный дом с абортарием. Изоб­ражение приблизилось, и я увидела молоденькую испуганную женщину, почти девоч­ку, жавшуюся к женщине постарше. Да, по­мнится, мама провожала меня на аборт. Тог­да я взяла себя в руки, решительно поднялась по ступеням и вошла в широко распахнутые двери.

Но в этом фильме все было совсем не так. «Я не стану убивать своего ребенка!» — крик­нула девушка, которая была я, и бросилась прочь от страшного особняка. Мама, причи­тая и плача, бежала за мной: «Ты загубишь свою жизнь! Опомнись, доченька! Чуть-чуть потерпеть — и ты свободна...» — но я упрямо шла прочь.

И вот на экране потекла совсем другая моя жизнь. У меня родился мальчик. Я назва­ла его Александром. Мой безответственный любовник вдруг обрадовался ему и взялся за ум. Мы поженились, закончили оба педаго­гический институт и поехали по распределе­нию преподавать в провинциальной школе-интернате. В каком-то тихом городке на бе­регу большой реки у нас был уютный дом с садом и огородом, с котом и собакой. Мы жили спокойно и счастливо, у нас родились еще две девочки-погодки, Танечка и Настень­ка. Сын Саша вырос, уверовал в Бога и стал священником, отцом Александром. В этой другой жизни мама жила с нами и нянчила вначале моих детей, а потом и внуков: Саша женился на милой спокойной девушке, у них появилось четверо детей, два мальчика и две девочки. Постепенно мы все, включая маму, стали верующими под влиянием Сашеньки. Мама была здорова.

Фильм остановился на кадре, где вся се­мья пьет вечерний чай за большим круглым столом, а за нами на стене висит отрывной календарь и на нем дата: 21 июля 1990 года — день моей смерти в реальной жизни.

—  Продолжение не следует! — издева­тельски объявил бес. Если бы в моей полу­прозрачной груди билось живое сердце, оно бы разорвалось от отчаяния и безнадежных сожалений о загубленной жизни, вернее — многих жизней. О Господи, и это у нас на­зывалось «немножко потерпеть и освобо­диться»!

— Она достаточно наказана, — сказал Хра­нитель. — Ты видишь ее слезы.

— Ад слезам не верит! — захохотал бес. — Да и плачет она о себе, сама себя жалеет, бед­ненькую...

— Неправда, — вступился и Дед, — она всю жизнь раскаивалась в содеянном.

— Она — каялась?! Это когда же и в какой церкви?

— Каялась, — подтвердил Ангел. — Смот­ри, бес! — Хранитель взмахнул рукой, и сно­ва перед нами появился экран. Я узнала детский садик неподалеку от дома, где мы жили с Георгием. На площадке перед ним резви­лись ребятишки, а за оградой, в тени кустов, стояла я, украдкой наблюдая за ними и тихо плача безнадежными слезами.

Сцена сменилась. Я стояла перед мужем и гневно упрекала его в очередной измене. «Она мне сказала, что ждет от меня ребен­ка», — сказал Георгий, пряча глаза. Я сникла и опустилась на диван. Помолчав, я сказала ему: «Иди и будь счастлив. Ребенок — это важ­нее всего»... Экран погас.

Все так и было, Георгий побегал-побегал и прибежал назад. О предполагавшемся ре­бенке в тот раз мы больше не заговаривали. Я даже не знала, чем у него там кончилось, родился этот ребенок или нет: Георгий кате­горически отказывался разговаривать со мной на эту тему. Но, напуганная однажды, я потом с ужасом отпускала его в киноэкспе­диции: каждый снятый им фильм, — а он ра­ботал оператором, — для меня был трагеди­ей: а вдруг он опять заведет роман, и в самом деле родится малыш, — разве я вправе ли­шать его этого счастья? Ведь для себя я твер­до решила: будет ребенок — отпущу.

Немного легче мне стало в эмиграции: в русскоязычной глуши с романами не развер­нешься, если намерен их скрывать. Но вот стали пускать эмигрантов на родину, и Георгий зачастил в Москву, будто бы восстанав­ливая и налаживая заново связи в российс­ком кино. Связи-то они связи, да только вот киношные ли...

— Он был осторожен, ее муж! Хотя быва­ли у него и промашки, — усмехнулся бес. — Ладно! Забирайте вашу недотепу и провали­вайте. За этот грех она наказана. Но впере­ди ее еще кое-что ожидает, — уж там не вы­вернется!

Мы двинулись дальше. Я продолжала со­крушаться о своей несостоявшейся прекрас­ной жизни, в которой не было ни лагеря, ни эмиграции, ни моей правозащитной деятель­ности, но было нечто гораздо более важное и нужное: дети и Церковь. Ни Дед, ни Ангел меня не утешали. Да и чем тут утешишь...

Впереди сгустился туман, а в нем просту­пила высокая арка, как мне показалось изда­ли, из розового камня, украшенная скульп­турами. Над аркой сверкала разноцветньми огнями надпись «Добро пожаловать!», а из глубины доносилась какая-то пакостная музычка.

Мы приблизились к арке, и я смутилась: она была составлена из живых мужских и женских тел, занимающихся сексом. Но лица любовников были искажены страданием и болью, рты разевались в беззвучном крике, глаза были выпучены от нестерпимой муки. По стенам арки стекали потоки слез.

— Мытарство блуда, — объявил Дед.

— Вот уж чем не грешна, так не грешна! — попыталась я его успокоить. — У меня, конеч­но, были близкие отношения с мужчинами, но это всегда было искреннее и чистое чувство.

Дед почему-то не обрадовался.

— Вот что, — сказал он, снимая с груди свой крест, —я, пожалуй, останусь по эту сто­рону ворот и буду молиться о твоем избавле­нии. Свой крест я буду держать в руке, а ты возьмись за конец цепи и постарайся не вы­пустить ее из рук: я попробую тебя оттуда вытянуть, если Хранитель не сможет тебя отбить у бесов.

— Но цепочка-то короткая! —усомнилась я.

— Будем надеяться, что ты слишком да­леко в своей «чистой любви» не заходила, иначе она действительно может оказаться короткой.

Из-под арки вывалилась, приплясывая, компания совершенно голых бесов и бесо­вок, — до этого мытарства мне еще не прихо­дилось видеть нечисть женского пола. Пожа­луй, самки были еще гаже самцов.

—  Милости просим, дорогуша, в наше тепленькое местечко! Заходи, не стесняйся! Здесь тебе скучно не станет и мало не пока­жется!

Мы с Хранителем вошли под арку. Что тут творилось! Грубо размалеванные балага­ны, дикая музыка, полыхающие огни выве­сок с похабными надписями. Шумная толпа мужчин и женщин вперемежку с бесами танцевала, пила, что-то жрала, беспрерывно орала и занималась на виду у всех самым раз­нузданным сексом. Гнусные пары и группы в свальном грехе вызывали тошноту, но мер­зее всего выглядели те, кто занимался любо­вью с бесами и бесовками.

Ко мне подкатилась жирная бесиха, по­хожая на жабу с акульей пастью, голая и в сапогах на чудовищной платформе. Она с ходу шлепнула меня по заду перепончатой лапой и радостно завопила:

—Ага, к нам новенькая! Хорошенькая... Ну что, остаешься с нами добровольно или как?

— Или как!

— Что вы имеете к ней? — спросил Жабу мой Дед.

— Я-то? Да ровным счетом ничего! Пле­вать мне на нее, обслужу и до свидания. Она идет как блудница, а у меня специализация — лесбиянки. Но этих крошечек сегодня что-то мало подвалило, а с рядовыми блудница­ми у нас напряженка, кадров не хватает. Вот меня и бросили на прорыв. Так, мы сейчас скоренько подсчитаем ее мужей, сложим ее с ними и отправим куда следует.

— Нечего тут считать и складывать, — ска­зала я, осмелев от сходства бесовки с лагер­ными лесбиянками-коблами, которых я на дух не переносила, но бояться никогда не боялась. — Один у меня был муж!

— Ха! Видали мы таких фальшивок одно­разовых! Настоящие-то одномужки мимо нас метеорами пролетают. Сейчас мы твоих му­жей подсчитаем, подсчитаем и сложим...

Она веером раскрыла пачку порнографи­ческих открыток, на которых была изобра­жена я со своими возлюбленными. Мне за­хотелось сквозь небо провалиться. Ангел-Хранитель мой стоял отвернувшись.

— Вот мой муж! — ткнула я в фотографию, на которой я была снята с Георгием.

— А остальные не твои, что ли?

— Это были романы, увлечения.

— Ага, ты, значит, так это называешь. Но дела это не меняет! Да будет тебе известно, что всякое плотское соединение мужчины и женщины уже есть брак5, то есть слияние плоти и души воедино. И притом — навечно. Смотри!

Жаба сунула мне под нос зеленую ладонь, и я увидела на ней маленькую бело-розовую обнаженную фигурку.

— Узнаешь?

Я пригляделась — фигурка изображала меня в юные годы.

— А теперь взгляни сюда! — На другой ладони Жабы стояла фигурка моего перво­го возлюбленного. — Теперь вы надумали со­вокупиться — гопля! — она свела ладони, и фигурки соединились в акте любви. Это было даже красиво, мы были молоды и пол­ны нежности.

— Теперь, когда они объелись друг дру­гом, они думают, что могут разбежаться и снова стать каждый сам по себе. А не тут-то было! — она развела ладони, но на каждой осталась стоять сросшаяся двойная фигурка.

Я ахнула.

— Красавчика мы пока уберем с глаз до­лой, пусть до поры погуляет! — она брезгли­во стряхнула с одной ладони двойную фигур­ку. — А теперь второй акт!

На опустевшей ладони появилась фигур­ка моего второго мужчины, известного тог­да молодого поэта. Это была недолгая роман­тическая связь, он даже посвятил мне не­сколько стихотворений, которые вошли во все его сборники. Но то, что теперь твори­лось на бесовской лапе, было противно до не­возможности: мое тело, сросшееся с первым мужчиной, занималось любовью со вторым. Потом бесиха снова хлопнула ладонями, и я оказалась сросшейся уже с двумя мужчинами.

— И так каждый раз: сходитесь вы на вре­мя, а душой, хотите вы того или нет, страстаетесь навсегда. Эх, раз, еще раз! Еще мно­го-много раз! Ну, вот и до муженька твоего добрались...

Маленькое многоголовое, многорукое и многоногое чудовище с общим туловом пол­зало по ее ладони, головы что-то вопили одна другой, руки терзали чужие тела, пыта­ясь оторвать от своего.

— Но... это ведь фигурально, это симво­лически, да? — пролепетала я в ужасе.

— Никакой символики — у нас все без об­мана! Но прежде чем ты получишь тот об­лик, который нагуляла, тебе предстоит ауди­енция у нашего Князя. Милости просим, ваше темное высочество, она готова к упот­реблению!

Жаба раскорячилась в низком поклоне перед подплывшим к нам багровым облаком, окруженным зловеще сверкающими молни­ями. Облако распахнулось, и оттуда появил­ся улыбающийся Сатана. Он был обнажен, и его темно-серое тело являло картину самой безобразной похоти.

— Ну, иди ко мне, моя маленькая упрями­ца! Давай сольемся в экстазе и утрем нос обо­им твоим святошам.

— Хранитель! — завопила я в ужасе.

— Не трудись, он тебя уже не слышит. Их чистота изволили смыться отсюда, их ан­гельский носик не выдержал здешнего пряного аромата. Ну, иди к своему любящему папочке!

Я отшатнулась от его протянутых лап и почувствовала, как натянулась в моей руке цепочка дедова креста.

— Отпусти свою цацку! — зарычал Сата­на и шагнул ко мне. Не промедлив ни секун­ды, я перехватила цепочку левой рукой по­дальше петли, за которую держалась, и уда­рила Сатану свободным концом цепи. Вок­руг меня взревел целый хор дьявольских го­лосов, но одновременно цепочку рвануло так, что меня вмиг вытянуло из облака, затянуло под арку и вышвырнуло наружу. Вновь появившийся Хранитель стремительно вы­летел за мной, прикрывая меня пылающими крылами от возможных преследователей.

Дед стоял напротив арки, упираясь ногами в пустоту, и тянул из всех сил цепь, сжи­мая двумя руками сверкающий крест. Как только я оказалась рядом с ним, спаситель­ная цепь превратилась в обыкновенную зо­лоченую цепочку, и Дед тотчас надел ее. Подхватив меня с двух сторон, Дед с Хра­нителем повлекли меня прочь от поганых ворот.

Когда я более-менее пришла в себя, они предупредили меня, что впереди осталось последнее мытарство — мытарство немилосердия. Я решила про себя, что мы его про­скочим, но вслух ничего не сказала. И пра­вильно сделала.

Никогда я не прошла мимо нищего, не подав ему хотя бы монетки, друзьям всегда была готова помочь в беде, любую вещь лег­ко отдавала, если в ней кто-то нуждался. За­нималась и прямыми делами милосердия: помощью семьям политзаключенных во вре­мена политического террора, помогала чер­нобыльским беженцам и жертвам армянских землетрясений, а в годы перестройки зани­малась гуманитарной помощью пенсионе­рам в России. Каково же было мое изумле­ние, когда на этом мытарстве в меня полете­ли обвинения в «немилосердии, доходящем до людоедства».

Технизированная нечисть снова предъяв­ляла мне сцены из своих фискальных филь­мов. Вот я спорю с отцом о политике, бью его цитатами из классиков марксизма-лениниз­ма, которых он, бедняга, знал хуже меня, чи­таю ему Декларацию прав человека, и объяс­няю, что это подписанный СССР междуна­родный документ, а вовсе не антисоветский самиздат, как он думал. Пока мы с ним спо­рим, позади нас появляются две тени — его и моя. И моя зловещая тень, ощерив длинные острые зубы, вгрызается в печень отца! Я ведь и вправду умела достать его до печенок.

Почти такие же сцены повторялись с моим мужем. Однажды он лежал в ванне, простуженный, больной и несчастный, а я, пользуясь его беспомощностью, стояла в две­рях и грызла, грызла, грызла его, перечис­ляя все его реальные и предполагаемые из­мены. «Уйди, уйди, уйди Бога ради!» — кри­чал мой несчастный муж, но я не унималась. На экране вода в ванне от моих слов зарозо­вела, потом покраснела и в конце концов хлынула через край кровяным потоком.

И подобных эпизодов моей жизни хвати­ло на добрый десяток кровавых короткомет­ражек. Я стояла и не знала, что можно на все это возразить. Оставалось только надеяться на Хранителя с Дедом.

И они меня выручили. Были представле­ны бесам и посылки из Германии в Россию, и эта самая гуманитарная помощь, — хотя бесы справедливо заметили, что половину ее растащили ворюги новых времен. Спасло меня драповое пальто моей тетки-пенсио­нерки, коммунистки с сорокалетним стажем.

Это была забавная история. Моя партий­ная тетушка уже много лет не приходила к нам в гости, чтобы не встречаться с семей­ным уродом и недобитой антисоветчицей, то есть со мной. Мама, конечно, ходила к ней и помогала чем могла. И вот я собралась эмиг­рировать. Тетка узнала об этом и заявилась в Пулковский аэропорт, чтобы публично про­клясть меня последним партийным и семей­ным проклятием. Она встала в позу перед толпой провожающих меня друзей и начала громогласно от меня отрекаться и требовать, чтобы моя мама сделала то же самое — сей­час и немедленно! Позорище было несусвет­ное, я не знала куда деваться, а провожающие гэбэшнички повылезли из своих углов и сто­яли вокруг, одобрительно ухмыляясь. Тетка дооралась до сердечного приступа. При­шлось нам с Георгием и мамой тащить ее в медпункт. Тетку раздели, измерили давление, сделали укол. Закаленная партийка скорень­ко пришла в себя и поднялась, чтобы непри­миримо удалиться. Я взяла с кушетки ее паль­то, хотела помочь ей одеться, и ощутила не­померную тяжесть ватина и драпа. А на мне была новенькая норковая шубка, недавно присланная подругой из Нью-Йорка. Как сде­лать, чтобы тетка взяла ее взамен своего дре­мучего драпа? Времени оставалось в обрез, пришлось идти напропалую:

— Тетя, милая, прости меня! Я все поня­ла, я останусь и исправлюсь! Мы с Жорой пошли сдавать билет, а вы с мамой отправ­ляйтесь домой. Надень мою шубку, чтобы не тащить на плечах эту тяжесть, а то свалишь­ся по дороге. Потом я приеду к тебе, и мы снова поменяемся.

Совершенно обалдевшая тетка дала одеть себя в норковое манто, мама увезла ее на так­си, а мы с Георгием помчались на таможен­ный досмотр. Но надо представить себе лица моих друзей и разных там корреспондентов, когда я появилась в венском аэропорту в тет­кином драповом пальто с полысевшим кро­личьим воротником! Сейчас моя тетя ходит на свои коммунистические митинги в норко­вом манто и не мерзнет.

Хранитель вдруг откуда-то извлек это ужасное теткино пальто, накрыл им меня с головой и таким образом вывел с этого пос­леднего мытарства! Потом пальто, естествен­но, исчезло.

— Неужели это все? Дед, миленький! Ан­гел мой! Скажите мне, все уже кончилось? — спросила я, когда мы отдалились от после­дних бесов. Они успокоили меня, но в разго­вор со мной вступать не захотели.

За время нашего странствия по мытар­ствам Дед постарел и выглядел теперь лет на пятьдесят с хвостиком. Даже прекрасное лицо Ангела имело усталый вид. Мне следо­вало бы подумать, осмыслить пережитое, по­стараться что-то понять, но на это не было сил. Страх ушел, но осталась огромная пус­тота, ни о чем не хотелось ни говорить, ни думать, ни спрашивать.



Библиотека

Помоги ближнему...

Работа портала «Православие.By» осуществляется по благословению Высокопреосвященного митрополита Филарета, почетного Патриаршего Экзарха всея Беларуси. Сайт не является официальным приходским или церковным изданием. Белорусский православный информационный портал «Православие.By» ставит перед собой задачу показать пользователям интернета истинность, красоту и глубину Православия. Если вы хотите задать вопрос или высказать свое мнение по поводу сайта или статей, напишите нам, воспользовавшись почтовой формой. Обратная связь.

© 2003-2022 Православие.By - белорусский православный информационный портал. Мнение авторов материалов не всегда совпадает с мнением редакции.
При перепечатке ссылка на Православие.by обязательна.
Православное христианство.ru. Каталог православных ресурсов сети интернет