Мои посмертные приключения: Глава 7

Вознесенская Ю. Н. 3 декабря 2011
1741


Позади остались золотистые облака Рая, и мы долгое время летели в голубой пустоте. Потом впереди заклубились грозовые тучи, и мы вошли в них, как входит самолет при посадке. Мне показалось, что под нами Зем­ля. Справа и слева промелькнули мрачные, поросшие темным еловым лесом горы с го­лыми серыми вершинами, и мы влетели в узкое и глубокое ущелье. В нем было сумрач­но и холодно. Хранитель осторожно призем­лился на камни, спустил меня с рук, сложил крылья, и дальше мы пошли пешком.

Мы шли, а каменистая почва под ногами шла под уклон и опускалась все ниже и ниже, тьма вокруг нас сгущалась. Навстречу нам поплыли клочья смрадного желтого тумана.

— Куда мы идем? — спросила я в тревоге.

— Мы спускаемся под землю. Нам придет­ся миновать провалы, ведущие в адские без­дны. Держись за меня крепче, чтобы тебя не увлекло в глубины преисподней. Я должен довести тебя до границы области, назначен­ной для душ с нерешенной судьбой. Там мы с тобой и расстанемся, Аннушка.

Я покрепче ухватилась за ангельскую руку. Вскоре я увидела сквозь туман зияющий вход в огромную пещеру: из нее-то и сочил­ся ядовитый желтый туман. У входа толпи­лись старые знакомые — бесы. Увидев нас с Ангелом, они завопили, замахали лапами, но он грозно прикрикнул на бесов, и они отка­тились в сторону.

Мы вошли в пещеру. Там царила непрог­лядная темень, дорогу нам освещал только собственный свет Хранителя. Мимо нас де­ловито шмыгали бесы, недовольно хрюкали, но близко подходить не смели. Пещера была такой длинной, что дальний ее конец терялся во тьме, ангельский свет туда не доходил. Неровный каменный свод низко нависал над нами, так что Ангел почти касался его голо­вой. Справа и слева отходили боковые ходы, некоторые полыхали изнутри багровым све­том, из них несло удушливой вонючей гарью. Каменистый неровный пол под ногами по­лого опускался, иногда мы сходили по грубо высеченным в скале ступеням. Становилось все жарче, все темней, все тоскливей.

Хранитель свернул в какой-то из боко­вых ходов, и вскоре я с облегчением замети­ла, что пол под нашими ногами снова стал подниматься, а воздух как будто становился чище. Вскоре по серому пятну света впере­ди я поняла, что мы приближаемся к выходу из пещеры.

— Мы скоро выйдем на поверхность?

— Да. Но это не земная поверхность, а одна из пустынь ада. Запомни: ее надо прой­ти до конца и выйти к морю, пересечь его и там искать место, где пребывают души, ко­торым дано поклоняться Господу и молить­ся: там ты обретешь надежду. Но для этого тебе надо идти и идти, ни в коем случае не впадать в отчаяние и неподвижность. Поста­райся не утратить способность мыслить и действовать.

— Так для меня действительно есть на­дежда?

— Ты забыла Ольгу? Разве она не научила тебя надеяться?

— Я уже не знаю сейчас. Но я буду старать­ся, я буду помнить твои слова!

— Это будет очень трудно, Анна, но ты должна сохранить память и мысль, и в пер­вую очередь — молитву. Ты еще помнишь, как ты молилась Богородице?

— Кому-кому?

— Божией Матери. У тебя в комнате ви­села Ее икона. Неужели ты уже не помнишь?

— Помню. Я говорила Ей: «Спокойной ночи!»

— А что перед этим?

— Ничего! — я очень удивилась ангельс­кому вопросу, я ведь в самом деле больше ничего не говорила, когда стояла вечером перед доской, на которой была нарисована красивая Женщина. Я не знала, кто Она была такая и почему я должна была с этой доской разговаривать.

Ангел замолчал и повел меня дальше. Подземный коридор становился все шире и шире, и вскоре мы вышли из-под земли на серый сумеречный свет. Мы остановились у выхода из пещеры, и я огляделась.

Перед нами расстилалась сумрачная и го­лая пустыня. Над головой нависали непод­вижные тяжелые тучи, серый свет едва про­бивался сквозь них и падал на каменистую равнину. Кое-где торчали голые черные ска­лы, похожие на гнилые зубы. Нигде не было видно ни кустика, ни травинки, между кам­нями почва была покрыта пеплом ржавого от­тенка, воняло мокрой пылью, золой и кислой гарью. Негромкий унылый звук, похожий на зудение комара, плыл над этой пустыней.

Я хотела о чем-то спросить Хранителя и подняла к нему лицо: из его лучезарных глаз катились крупные слезы. Я тотчас забыла, о чем хотела спросить и спросила другое:

— Ты плачешь обо мне?

— Да, — ответил он. — Теперь я должен тебя покинуть.

— Ну что ж, иди, куда тебе надо. А куда идти мне? Туда? — я показала рукой на равни­ну, расстилавшуюся перед нами.

Ангел снова начал говорить о необходи­мости сохранить молитву и надежду. У меня разболелась голова. Я села на камень и жда­ла, когда он замолчит. Его слова назойливо звенели в ушах, но говорил он невнятно, и разобрать их становилось все труднее и труднее. Я охватила голову руками и поста­ралась его не слушать, и сама не заметила, как задремала.

Когда я очнулась, этот светящийся дыл­да все еще стоял передо мной, держа меня за руку и чтскго бормотал. Я вспомнила, что мы, кажется, пришли сюда вместе, но он мне оп|ределенно не нравился. И чего он ко мне привязался? А он все что-то говорил и гово­рил на своем птичьем языке, будто не видел, что я его не понимаю.

Наконец мне это надоело, я тихонько вынула свою руку из его руки и пошла от него в сторону черных скал. Он еще что-то гово­рил мне вслед, но я не стала ни слушать, ни оглядываться. Мне хотелось уйти подальше, найти спокойное место, прилечь и уснуть. Я добрела до черной скалы, опустилась в пе­сок и пепел у ее подножия и закрыла глаза.

Кажется, я опять уснула. Во всяком слу­чае, когда я очнулась, мне показалось, что сумрак вокруг стал еще гуще. Надо поднять­ся и идти куда-нибудь, поглядеть, нет ли по­близости жилья или дороги? Тело мое отя­желело от сна и плохо мне повиновалось, ноги едва слушались. Какая-то расслаблен­ность охватила меня с ног до головы. Дума­лось тоже плохо, — мешал этот зудящий мо­нотонный звук, заполнивший все простран­ство вокруг. Состояние было, как после тя­желого гриппа, а в груди ныла болезненная острая тоска, как будто внутри у меня заве­лась большая пиявка и сосет, сосет...

Я наметила вдалеке большую скалу с раз­двоенной вершиной и пошла к ней, еле во­лоча ноги по рыжей каменистой земле. Не знаю, сколько времени я шла к ней, но мне показалось, что очень долго: по временам я теряла ощущение времени и самой себя и шла как бы в бессознательном состоянии, потом что-то прояснялось в уме, и тогда я снова видела перед собой намеченный чер­ный двузубец и даже пробовала ускорить шаг. Наконец я добрела до скалы и остановилась перед ней в растерянности: а что же я долж­на делать дальше?

Когда-то в молодости я немного занима­лась альпинизмом, видимо, что-то осталось в памяти, какие-то инстинкты скалолазки: я безотчетно наметила трещины и уступы, по которым можно вскарабкаться на вершину, постояла-постояла да и полезла наверх. Ска­ла была вулканического происхождения, ее выветрившаяся ноздреватая поверхность только на глаз казалась удобной для лазанья: местами она осыпалась, а края пещеристых углублений были остры, как края бутылок с отбитым горлом. Несколько раз из-под ног срывались камни, но сама я не свалилась ни разу и благополучно добралась до седловин-ки между острыми зубцами. Я выпрямилась, опираясь на один из них, и огляделась.

Позади я увидела страшной высоты ка­менную стену с разинутой пастью пещеры. Мне смутно припомнилось, что я была внут­ри этой пещеры и со мной было некое све­тящееся существо, суетливое и громкоголосое. Возвращаться туда мне не хотелось, и посмотрела в другую сторону. Но сколько я ни напрягала зрение, я ничего не могла раз­глядеть, кроме бескрайней рыже-серой пус­тыни с одиноко торчащими скалами. Я на­метила как ориентир одну из них и, спустив­шись со скалы, пошла к ней.

Так я брела от скалы к скале не знаю сколь­ко дней, очень долго. Есть мне не хотелось, да и нечего было тут есть, спать я боялась, только иногда падала от устал ости, лежала не­которое время без движения и мысли, а по­том снова поднималась и тупо, упрямо застав­ляла себя идти, а куда и зачем — не знала сама.

Однажды все изменилось. Мрачные ска­лы сблизились и превратились в стену не­приютных гор с узкими туманными ущелья­ми между ними: из ущелий тянуло холодом. «Может быть, впереди вода?» — подумалось мне, и я пошла чуть быстрее.

Холод становился сильнее, сквозняки из ущелий пронизывали меня насквозь, я замер­зала на ходу, но зато тоскливый зудящий звук, изводивший меня столько времени, теперь заглушался завываниями ветра в скалах. Я выбрала наугад одно из ущелий и пошла по нему.

Тропы не было, но под ногами угадыва­лось русло пересохшего потока: острые обломки лавовых пород сменились обкатанными валунами. Идти по ним было нелег­ко, приходилось перепрыгивать с камня на камень, а тяжелое тело меня не слушалось, и я то и дело проваливалась в щели между камнями.

По мере того, как поднималось сухое рус­ло, ветер стихал, и наконец, затих совсем. Ущелье кончилось, выведя меня в распадок между двух темных хребтов, вершинами ухо­дивших за тучи.

В абсолютной тишине передо мной ле­жало застывшее горное озеро, промерзшее насквозь: даже видны были черные валуны на его дне. На поверхности льда я увидела множество темных фигур, которые сначала приняла за разбросанные по льду большие камни: подойдя к берегу, я разглядела, что это не валуны, а вмерзшие в лед неподвиж­ные тела людей, тысячи и тысячи мертвых тел мужчин и женщин.

Я постояла в нерешительности на бере­гу, а потом осторожно спустилась на скольз­кий лед. Ближе всех ко мне ничком лежала молодая женщина; ее рыжие крашеные во­лосы были откинуты на спину, виднелось белое ухо с большой пластмассовой серьгой и часть пухлой, грубо нарумяненной щеки. Я нагнулась и тронула ее за плечо, и, к моему удивлению, она повернула голову и посмотрела на меня одним глазом, вокруг которого расплылись тушь и зеленые тени.

— Тебе что, места не хватает?.. — спроси­ла она тихим сиплым голосом. Я увидела, что шея у нее неестественно вытянута, а на шее ридна глубокая синяя борозда, — след от ве­ревки? Я попыталась ее поднять, но тут же поняла, что это невозможно: вся нижняя часть ее тела превратилась в лед и сплави­лась в одно целое со льдом озера.

— Не тронь меня, уйди... Отойди подаль­ше и ложись. Места всем хватит. Ложись и ни о чем не думай. Здесь конец всему. Ложись...

Я оставила ее лежать и пошла дальше, разглядывая вмерзшие в лед фигуры. Чем дальше я отходила от берега, тем больше встречала полностью превратившихся в лед людей. Но некоторые еще были способны разговаривать. Они открывали глаза, медлен­но поворачивали головы и следили за мной. Вокруг шелестели их слабые голоса:

— Не ходи тут, не тревожь нас... Ложись и спи... Оставайся с нами... Все кончено... Только здесь желанный покой... Некуда боль­ше идти...

Да, здесь хорошо, здесь нет ни воющего ветра, ни противного, нагоняющего тоску зу­дения. Но почему это мне некуда больше идти? Я знаю, что мне надо идти, и я буду идти.

С трудом отрывая примерзающие ко льду босые ноги, я повернула к берегу. Голоса вок­руг разочаровано зашуршали:

— 3-з-ря уходиш-ш-шь... Вернис-с-сь...

Выбравшись на берег, я пошла к стене черных скал. Я не помнила, с какой сторо­ны вышла к озеру, и мне было все равно, куда идти, но от этого озера надо было убираться подальше, это сознавал даже мой сонный заледеневший разум.

Я тащилась вдоль черной стены уродли­вых скал, ища выхода. Мне почудилось какое-то движение на озере. Оглянувшись, я уви­дела, что на льду появились два странных ог­ромных валуна. Они двигались от тела к телу, а после них оставался пустой лед. Мне пока­залось, что они направляются в мою сторо­ну, и что-то в их движении мне показалось угрожающим. Я стояла и старалась понять угрозу, а они ползли ко мне. Вскоре их стало видно во всех подробностях: это были два чудовищных слизняка из темного льда с бе­зобразными рыбьими мордами и выпучен­ными немигающими глазами. Проползая по телам вмерзших в лед людей, они вбирали их в себя и становились все толще и толще.

Бежать я не могла, но и стоять на месте мне совсем не хотелось. Я отвернулась от них и пошла к скалам, уже не замедляя шага. Что­бы двигаться скорее, я стала на ходу размахивать руками. Я не оглядывалась, но слыша­ла за спиной ледяное шуршание, какое бы­вает, когда по реке идет шуга — мелкий оско­лочный лед.

Искать ущелье, по которому я пришла сюда, было уже некогда, и я свернула в пер­вое же, какое смогла различить среди скали­стых пиков.

Мне повезло: как только я завернула за угол, я увидела широкую грунтовую дорогу, идущую довольно круто вниз. Вскоре холод­ное дыхание озера осталось позади, идти стало легче.

Через некоторое время мне навстречу стали попадаться одинокие путники. Лица у них были сонные, а глаза пустые, как окна с выбитыми стеклами. Они шли, опустив го­ловы и волоча ноги, молча обходили меня, старательно избегая встречаться со мной взглядом. Только один из них остановился и спросил:

— Далеко ли до Озера отчаяния?

Я ответила, что как раз иду оттуда и что ходить туда не стоит, — это опасное и гиблое место.

—  Глупая! Ты не знаешь, ОТКУДА мы идем! — и он побрел дальше.

Через какое-то время я снова вышла на равнину, скалы остались позади и вдали ста­ла различима черная лента, похожая на мокрое асфальтовое шоссе, и множество суетив­шихся возле людей. Я ускорила шаг, и вско­ре грунтовая дорога подошла к строящейся дороге. Покрыта она была не асфальтом, а грубо обтесанными плитками черной лавы. Люди, похожие на заключенных-доходяг, строили эту дорогу. Одни обтесывали молот­ками и зубилами квадратные черные плит­ки, другие подтаскивали их на носилках к до­роге, третьи укладывали их и вбивали боль­шими молотками в полотно дороги. Стуча­ли молотки, грохотали камни, сбрасывае­мые с носилок, раздавались грубые началь­ственные окрики присматривающих за хо­дом работ.

—  Куда ведет эта дорога? — спросила я строителей.

— К Озеру отчаяния.

— А откуда она идет?

— От Озера отчаяния.

Я махнула рукой на этих идиотов и отпра­вилась по дороге.

Ступать по гладким плиткам было, конеч­но, легче, чем по камням и песку с золой. Много дней мне никто не встретился, никто не догнал меня, все время я шла одна и одна. Наконец, вдали я опять увидела людей, суе­тившихся у конца черной дороги, обрывав­шейся прямо в пустыню: опять одни подтас­кивали камни на носилках, другие их укладывали, а в стороне обтесывали зубилами и молотками каменные плитки.

— Куда ведет эта дорога? — спросила я.

— К Озеру отчаяния, — был ответ. Кольцевую они строят, что ли? К Озеру отчаяния мне идти совсем не с руки, а боль­ше ни в ту, ни в другую сторону по дороге никуда не придешь. Меня это так раздража­ло, что захотелось набрать камней и швы­рять ими в тупоголовых строителей, пока не поумнеют и не научатся отвечать на вопро­сы умных людей. Я сдержалась, потому что их было больше.

Но я придумала, как всех перехитрить. Я вернулась по дороге примерно до середи­ны, где не было строителей и меня никто не мог увидеть,- а потом сошла с нее и от­правилась прямиком через пустыню, как шла до того — от одной торчащей скалы до другой.

Решение было правильным. Шла я дол­го, как мне показалось, несколько дней, но вот однажды на горизонте я увидела низкие серые строения вроде бараков и заспешила к ним. Это был настоящий барачный город, раскинувшийся на всю ширину степи.

Подойдя к его окраине, я увидела множе­ство низких колодцев из грубого камня и вспомнила, что уже очень давно не пила воды и не умывалась. Я подошла к одному из них, но когда до него оставалось несколько шагов, над краем колодца мелькнула рука, и в меня полетел камень. Я едва от него увернулась.

Подойдя осторожно к следующему ко­лодцу, я издали крикнула:

— Эй! Есть тут кто-нибудь?

Вместо ответа в меня опять полетели камни: видно, у обитателя колодца внутри был припасен целый арсенал булыжников, он швырял их не переставая.

—  Брось кидаться камнями, слышишь? Мне ничего от тебя не надо, я только хочу спросить...

Камни полетели чаще, и один из них уго­дил мне в ногу. Я почувствовала сильную боль, а поглядев на ушибленную голень, уви­дела, что в месте удара появилось черное пятно. Я поспешила убраться прочь.

Проходя мимо других колодцев уже на безопасном расстоянии, я замечала, что их обитатели следят за мной, осторожно высо­вывая головы над стенами своих укрывищ.

Я подошла к первым баракам города. Они были из серого камня, без окошек, с дырами вместо дверей... Они показались мне нелепыми, потому что у них не было крыш. Но стены все-таки были. Там можно было спрятаться от чего-то страшного снаружи. Я хотела найти пристанище в одном из бара­ков, но все они были переполнены. Люди в них жили какие-то очень недобрые, меня отовсюду прогоняли.

— Иди, иди отсюда! Мест нет! — завидев меня, кричали они. Я просилась войти и пла­кала, но никто меня не пожалел и не впустил.

Потеряв надежду войти, я прислонилась к наружной стене первого попавшегося ба­рака и закрыла глаза. Хорошо было хотя бы спиной чувствовать какое-то укрытие после долгих блужданий по пустой равнине. И я уснула.

Над моей головой взревел диким голо­сом кто-то огромный и свирепый. Я в ужасе проснулась. Это уже потом я узнала, что это был не зверь и не демон, а обычный гудок на работу.

Из бараков стали выползать темные дя­деньки и тетеньки. Потом появились злоб­ные мужики, по виду начальники. У них в руках были железные дубинки. Они начали кричать и сгонять всех в колонны.

— А ты чего тут расселась?

Я не заметила, как один из начальников вышел на меня из-за барака. Я не успела под­няться, а он огрел меня дубинкой по плечу.

— Давай, давай, шевелись!

— Я ведь не здешняя...

— Что-о?! Я те покажу нездешнюю! А ну, давай в колонну! Бы-ы... стр-р-р-о!

Он меня палкой еще и по спине ударил. Я решила, что надо послушаться и встать в строй. А вообще-то отсюда надо тикать, и как можно скорее. Я сообразила, что попала в какую-то зону или лагерь. Откуда мне извес­тно это слово, я не могла вспомнить, но зна­ла, что в зоне одни люди работают и называ­ются «заключенными», а другие, которые ими командуют, называются «начальника­ми». Есть еще «охранники» с дубинками. Это неправильное название, ведь они не охраня­ют заключенных, а стерегут их, чтобы не разбежались. Но я-то все равно убегу...

Я встала в строй, куда мне дубинкой ука­зал охранник. По команде колонна нас дви­нулась по лагерным переулкам к выходу из города.

Я поняла, что гонят нас на работу, и об­радовалась. Работа — это когда что-то дела­ешь, что тебе говорят, а потом за это что-нибудь получаешь. Например, еду или одеж­ду. Думать на работе не надо. Думает тот, кто командует. Думать вообще тяжело, от этого у меня болит голова. Но приходится это де­лать, а то и пропасть можно. Когда думаешь, в голову приходят мысли. От мыслей можно узнать, как сделать, чтобы тебя не били.

Пригнали нас на строительство дороги. Дорога — это где ходят и ездят. Меня поставили в пару с одной толстой тетенькой и дали носилки. Мы носили каменные плитки. Тетенька на меня ругалась, только я не пони­мала, за что. Я ведь очень старалась работать хорошо, потому что думала, что мне за это что-нибудь дадут.

А тех, кто ленился, охранники били пал­ками очень больно. У них палки были с крюч­ками, и эти крючки выдирали из людей кус­ки их мяса. Я не хотела такого, и когда близ­ко был какой-нибудь охранник, я говорила тетеньке: «Давай стараться работать хоро­шо, чтобы нас не били!» А она шла сзади и все время толкала меня в спину носилками. Она думала, что я такая глупая и не понимаю, что это она толкает меня в спину. А я догада­лась. Она была ленивая и злая. Но я все тер­пела, чтобы охранники думали, что мы хо­рошие и хорошо работаем.

Еще у нас был перерыв для отдыха, назы­вается «перекур». Почему так, я не знала, потому что никто тут не курил. Курить — это когда изо рта вкусный дым идет.

Мы закончили работу по гудку. Нас пост­роили в колонну и повели в город. Мне очень повезло: меня загнали в барак вместе со все­ми. Я села в уголочек, чтобы никому не мешать и чтобы меня опять не выгнали на улицу. Но я все равно мешала, потому что меня толкали и говорили подвинуться. Здесь всегда все всем мешали. Какой-то дядя ходил взад-вперед по бараку и все время наступал мне на ноги. Я их поджала под себя, чтобы не наступал.

Теперь все было почти совсем хорошо. У меня были постоянная работа и жилье. Меня тоже били, конечно, но не так часто, как других. Это сначала было очень больно и страшно, когда у тебя вырывают крючком кусочек тела. Потом я увидела, что все снова зарастает, и перестала так бояться. К боли тоже можно привыкнуть.

Я пыталась поговорить с людьми, хотя тут не разговаривали, а только ругались. Но я слушала ругань и думала, и все равно все поняла про наш город.

Правят этим городом и вообще всем этим миром «хозяева». Они не такие как мы, они — другие. Очень страшные. Они появляются иногда над дорогой или над бараками, и тог­да все стихает. Люди закрывают голову рука­ми и бросаются на землю. Каждый боится, что это его сегодня схватят. На меня хозяева ни разу не нападали, я всегда хорошо прята­лась: я не падала на землю, а становилась ли­цом к стене и закрывала глаза — вот они меня и не увидели ни разу!

Хозяева очень жадные, они не дают нам ни еды, ни питья, а это очень хорошо, это вкусно — есть и пить. Зато сами хозяева едят.

Едят они нас. Если повезет, то оторвут толь­ко кусочек, а не повезет — сожрут без остатка. Кого едят — те кричат, а остальные стоят вок­руг и смотрят: они уже не боятся, ведь обыч­но за раз съедают только одного барачника.

Кроме хозяев, в город еще гости приле­тают. Эти — хорошие. Это такие большие бе­лые птицы, они приносят хлеб и бросают его сверху. Тут все кидаются и начинается свал­ка. Кому хлеб достался, тот старается его сбе­речь, чтобы на подольше хватило. Убежит и съест его в сторонке. Хлеб этот, наверно, очень вкусный и полезный: кто его съест, тот потом такой веселый ходит и светлеет всем телом. Другие ему завидуют и ненавидят. А он огрызается и потом опять становится как все.

А дорогу мы строим так. Сначала уклады­ваем плиты в одну сторону, а потом идем на другой конец дороги. Там совсем другая ра­бота, полегче. С того конца мы дорогу раз­бираем. Разбиваем плиты кувалдами, оскол­ки складываем на носилки и уносим далеко в пустыню. Потом все меняется местами: на этом конце начинают дорогу строить, а на том — разбирать. Это хорошая работа, она никогда не кончится. Без работы скучно.

Во время работы нами командуют стар­шие душееды. Они такие же, как мы, только темнее и толще. Они потому толстые, что тоже научились нас есть. Хозяева кого-нибудь сгрызут, а объедки оставляют старшим. Поэтому старшие душееды не боятся, а лю­бят хозяев. Когда хозяева прилетают, они всегда радуются и бегут их встречать. Неко­торые старшие со временем так раздувают­ся и чернеют, что сами становятся похожи­ми на хозяев, а не на людей.

А люди все время ссорятся и дерутся меж­ду собой. Иногда они до того разозлятся, что вцепляются зубами друг другу в тело. Неко­торые ссорятся нарочно, чтобы оторвать в драке кусочек другого и сожрать его. Со вре­менем такие становятся душеедами, только не старшими, а дикими.

Дикие душееды не работают и не живут в бараках. Они собираются в стаи и рыска­ют по городу и пустыне. Если встретят оди­нокую душу — тут же. нападут и растерзают. Вот поэтому надо все время быть со всеми вместе, чтобы не съели.

Случайно я узнала очень важную вещь. Все люди делятся на два сорта: те, кто ест дру­гих, и те, кого едят другие. Я отношусь ко вто­рым. Однажды во время работы хозяева ра­зорвали над дорогой какую-то душу. К моим ногам упал кусочек. Я на него поглядела и от­вернулась. А моя напарница бросилась к нему, схватила и съела. Она стала очень злая на меня и сказала, что меня все равно съедят другие. Пускай лучше съедят. Я не могу съесть такое. Вот если бы кусочек того хлебушка, который падает с неба! Но хлебушка мне ник­то не дает. Я ни разу кусочка не пробовала, только слышала, как он пахнет. Очень хоро­шо пахнет. Солнышком.

Некоторые души не хотят жить со всеми людьми. Они бросают работу и уходят из го­рода. Но это не душееды, они сами душеедов боятся. Они строят себе сами барак на одно­го человека и живут в нем. Я таких видела, когда подходила к городу. В меня тогда еще камень бросили. Больно было.

Жить скучно. Людей много. Злые все. Хлебушка никто не дает. Меня часто бьют и кусают. Съедят, наверно, скоро. Я слышала, что есть такое место, где никто не кричит, не ссорится и не жрет друг друга. Это какое-то озеро. Вот бы узнать туда дорогу!

Это случилось во время работы. Стар­ший душеед приказал отдыхать. Мы с те­тенькой поставили носилки на землю. Она прилегла, а я стояла рядом и глядела в небо. Просто так. Появилась большая белая пти­ца. Она сделала над нами круг, и вдруг к моим ногам упал большой круглый белый хлеб! Я оглянулась. Вокруг все спали. Тогда я осто­рожно подняла хлеб и стала его есть. Как это было вкусно! Он был теплый, от него пахло солнышком. Но я успела отъесть только краешек. Так жалко, надо было спешить! Не ус­пела я проглотить разжеванный кусочек, как проснулась моя напарница и с криком на­бросилась на меня. Она вырвала хлеб из моих рук и отшвырнула его в сторону. «Это отрава! — кричала она. — Не смей тут заразу разводить!»

Я хотела подобрать свой хлеб, но на него уже набросились другие барачники, и скоро от моего хлебушка не осталось ни кусочка — все расхватали. Я заплакала от обиды: ведь это же был мой хлеб!

Но назавтра белая птица опять прилете­ла и снова сбросила мне хлеб. Я его схватила и убежала в сторону от дороги, упала на пе­сок, прикрыла его своим телом и так съела весь без остатка.

С этого момента все начало изменяться в моей жизни. Главное, я сама стала менять­ся. Прояснилось в голове, прибавилось силы. Я начала думать и даже вспоминать. До этого думать я могла только о том, что у меня перед глазами. Если я на человека не смот­рела, то он для меня как будто не жил. А те­перь я вспомнила много такого, о чем поза­была. И вовсе не всегда я жила в этом горо­де, не всегда строила и разрушала эту дорогу. Мне вспомнилось, что я долго шла по пусты­не, потому что должна была куда-то придти. Только вот куда?

Белая птица начала каждый день прино­сить мне этот чудесный белый хлеб. От него у меня не только в голове прояснялось, но и сама я начала светлеть. Это было очень хо­рошо. Я заметила, что душееды не любят светлые тела, они им не по вкусу.

Мое посветление заметила напарница. Она стала на меня плеваться и ругать нехо­рошими словами. Потом она так рассерди­лась, что бросила носилки и ушла. Больше я ее не видела. Вместо нее мне дали другого напарника.

Он был длинный, худой и с огромными оттопыренными ушами. Я и прозвала его Лопоухим. Он не обижался. Он все время ныл: «Мне плохо... Мне очень плохо... Мне хуже всех...» Но злым он не был. Он с завис­тью смотрел, как я ем свой хлеб, но ни разу не отнял ни кусочка. Сил у него не было, и работал он плохо. Чтобы он мог тащить со мной носилки, приходилось класть на две плиты меньше, чем носили мы с прежней напарницей. Но мне с ним работалось спо­койно. Я старалась, чтобы нашу хитрость не заметили душееды-начальники.

Но они, конечно, в конце концов это уви­дели и объявили, что Лопоухий в ближайшее время будет съеден. Я испугалась за него и стала думать, как ему помочь? Я не хотела нового напарника.

Я решила Лопоухого немного подкор­мить. Когда белая птица опять сбросила мне хлеб, я его отдала Лопоухому, а сама стояла рядом и, пока он ел, отгоняла барачников. Он съел весь хлеб без остатка и вопроситель­но посмотрел на меня.

— Больше нет. Потом еще будет.

Он отвернулся и молча пошел к нашим носилкам. Даже спасибо не сказал.

Когда мы несли уже последние в этот день носилки с плитами, я почувствовала опасность и незаметно огляделась. Два стар­ших душееда-охранника стояли в стороне и глядели на нас, о чем-то переговариваясь.

— Ты! — ткнул в меня дубинкой один из них. — Оставь носилки и иди строиться. А ты оставайся на месте! —Лопоухий послушно ос­тановился.

—  Бросай носилки и беги в колонну! — шепнула я ему. Он поглядел на меня, похло­пал своими выпученным глазами и с визгом бросился к строящейся колонне. Ему удалось смешаться с толпой.

Душееды разъярились и набросились на меня, размахивая дубинками. Они избива­ли меня и рвали мое тело железными крю­чьями. Я пыталась защитить руками хотя бы голову. Они принялись пинать и топтать меня ногами, и я скоро перестала себя пом­нить.

Когда я очнулась, я услышала отчаянный крик Лопоухого:

— Не отдам! Прочь отсюда, собаки! Не дам ее грызть! Она хорошая!

Открыв глаза, я увидела, что Лопоухий .стоит надо мной, в руках у него ручка от на­ших носилок, и он ею отгоняет от меня диких душеедов. Я поняла, что лагерные душееды по­брезговали меня жрать и бросили валяться на дороге, а вот теперь дикие сбежались на па­даль. Но какой молодец Лопоухий, что не бросил меня! Вот только за сломанные но­силки придется теперь отвечать... Бить будут.

Я приподнялась, и тут душееды увидели, что я для них несъедобна, — слишком свет­лым стало за это время мое тело от небесно­го хлеба. Лопоухий протянул руку и помог мне встать. Душееды отступили. Сев недале­ко от нас, они подняли головы и завыли.

— Ты опять живая стала, как хорошо! — сказал Лопоухий и погладил мое плечо тощей рукой. — Пойдем скорей в лагерь, может быть, нас еще пустят в барак,, Здесь страшно.

— Ни в какой лагерь и ни в какой барак мы не вернемся! Мы уходим отсюда. Палку свою прихвати с собой — пригодится в дороге.

Лопоухий завыл, как голодный душеед.

— Ты чего воешь?

— Стра-а-ашно!

— Тогда возвращайся один. Я ухожу!

Я подняла то, что осталось от наших но­силок и начала их доламывать: для того, что я задумала, нужен был строительный мате­риал. Жаль, что инструменты барачники уносили после работы в лагерь. Лопоухий дурак не догадывался мне помочь, а стоял, наблюдая за моей работой, и хлопал глазами.

Взвалив на плечо разломанные на доски носилки, я повернулась и решительно заша­гала в сторону поселка отшельников. Поза­ди раздался душераздирающий вой с подвсхлипываниями. Я знала, что вернусь, если Лопоухий не пойдет за мной, но мне так это­го не хотелось!

Я шла не оглядываясь, но слышала, что его скулеж не отстает от меня. Через неко­торое время я приостановилась, чтобы он мог меня догнать: еще струсит идти один и повернет к баракам.

Он поравнялся со мной и взял меня за руку. Другой рукой он волок по земле палку от носилок.

— Давай вернемся в лагерь!

Тьфу ты! Я покрепче сжала его руку и потащила за собой.

Мы подошли к первым каменным колод­цам, и оттуда полетели камни и вопли: «Ухо­дите! Здесь все занято!» Ну и ладно. Такое-то убежище мы и сами себе построим, даже еще лучше.

Мы прошли весь поселок отшельников и вышли в открытую пустыню. Я нашла под­ходящую скалу, возле которой на земле было достаточно обломков, и сбросила свою ношу.

— Вот здесь будем жить! — сказала я Ло­поухому.

— Стра-а-ашно!

— Чего тебе страшно, дурачок?

— Придут. Съедят.

— Не трусь, со мной не съедят! — я похло­пала его по плечу с покровительственным видом. — Мы построим хороший дом, и они до нас не доберутся. А теперь начинай но­сить камни, выбирай какие побольше.

Учить таскать камни его не надо было, в лагере научился. Он даже умел выбирать ров­ные обломки, которые было удобно уклады­вались друг на друга. Это было очень важно, чтобы они ложились плотно. Дом у нас дол­жен быть крепкий, чтобы любое нападение выдержал. Тут ведь кругом опасность!



Библиотека

Помоги ближнему...

Работа портала «Православие.By» осуществляется по благословению Высокопреосвященного митрополита Филарета, почетного Патриаршего Экзарха всея Беларуси. Сайт не является официальным приходским или церковным изданием. Белорусский православный информационный портал «Православие.By» ставит перед собой задачу показать пользователям интернета истинность, красоту и глубину Православия. Если вы хотите задать вопрос или высказать свое мнение по поводу сайта или статей, напишите нам, воспользовавшись почтовой формой. Обратная связь.

© 2003-2022 Православие.By - белорусский православный информационный портал. Мнение авторов материалов не всегда совпадает с мнением редакции.
При перепечатке ссылка на Православие.by обязательна.
Православное христианство.ru. Каталог православных ресурсов сети интернет