Педагогика для всех: Глава I. ВОСПИТАНИЕ СЕРДЦА

Соловейчик Симон Львович 9 января 2014
2704

1

А может, когда-нибудь создадут мир без бюро ремонта? Мир, не нуждающийся в исправлениях и в переделках? Сделали вещь - она и служит. Вырастили человека - он и живет. Создали мир - он и развивается. Чтобы даже идеи такой не было - идеи ремонта, исправления ошибок, перевоспитания.

У каждого из нас естественная тяга к наведению порядка. Задралось покрывало на тахте - надо поправить. Течет кран - надо починить. Сломались часы - надо отнести в мастерскую. Постепенно начинает казаться, что это правило распространяется и на людей: будто и в человеке все поправимо и подлежит исправлению, надо лишь приложить старание. Отстающие часы и не сказавший "спасибо" сын - это, кажется нам, явления одного рода.

Но человек, но ребенок не вещь, не покрывало и не часы, он принципиально не поддается исправлению. Семья - не бюро ремонта природного брака, а школа - не бюро ремонта семейного брака. Нельзя смотреть на детей как на изделия, подлежащие ремонту.

Тысячу раз приходилось отвечать на вопросы о воспитании, и все вопросы до одного - все! - ремонтного свойства: как исправить?

За всю жизнь меня ни разу не спросили: как сделать?

"Как исправить?" - спрашивают родители, но на все эти вопросы один, и всегда один ответ: "Никак. Оставьте ребенка в покое. Давайте поговорим о том, как сделать, чтобы ничего в ребенке не пришлось исправлять".

Вздыхают. Да-да, конечно... Да ведь долго! Требует усилий для понимания, требует нравственных усилий, требует перемены взглядов, перемены педагогической веры...

Ремонтный подход к воспитанию, к жизни, ремонтная психология ("тяп-ляп - ничего, потом переделаем"), ремонтное отношение к ребенку, истовая вера в воспитание как в постоянный, на всю жизнь, ремонт...

Будем воспитывать нашего ребенка - сколько бы ему ни было сейчас, хоть шестнадцать, хоть восемнадцать - так, чтобы он не нуждался в педагогическом ремонте.

Выражение "никогда не поздно", редко приложимое к вещам, является абсолютной правдой в приложении к детям: никогда не поздно.

2

Считается, что для воспитания необходимо понимать возрастные особенности детей. Несомненно. Но чтобы понять особенности чего-то, нужно прежде представить себе общее устройство этого "чего-то".

Если вас попросят нарисовать схему анатомического строения человека, вы хоть приблизительно, но сумеете начертить, где сердце, где легкие.

Но вот внутренний мир человека... Что душа? Что дух? Что совесть? Что потребности? В какой связи находятся эти понятия, что за ними кроется? Где сердце, а где пятка? Что от чего зависит? Что поддается ремонту, а чего и касаться нельзя?

Всматриваясь только в детей, детей не поймешь. Мы воспитываем не ребенка, а человека. Человека в человеке. Личность. Внутренний мир человека - это и есть его личность.

Вот чем внутренний мир человека, внутренний космос совершенно не похож на внешний: материальный мир, если взять его в целом, не имеет нужды, не имеет цели. В нем все целесообразно, все развивается по строгим законам сохранения, но общей идеи, цели развития нет.

А внутренний мир человека целенаправлен. Это его основное свойство, скрытое от большинства людей. Нам кажется, будто мы такие, какие мы есть, а на самом деле мы такие, какими мы стали от движения к целям, иногда даже и не осознанным нами. Слово "целеустремленный", как и все слова такого рода, тоже имеет два смысла, общий и превосходный. Мы называем целеустремленным человека, который настойчиво добивается своего, мы иногда восхищаемся им, иногда иронизируем: "Этот знает, чего он хочет!" - в зависимости от того, чего он хочет. Но и все люди, даже самые безвольные, все-таки целеустремленны, потому что личность - целеустремленная система, она не существует вне нужды, вне целей ее просто нет. Целеустремленность не черта внутреннего мира, сам внутренний мир, он и есть устремление к цели, он весь развернут по оси "нужда - цель", и он таков, какова эта ось, этот хребет, этот позвоночник личности. Личность - не стрела, которая остается стрелой, направлена ли она в сердце врага или в спину друга, личность полностью зависит от важности и нравственности цели.

Мы побаиваемся слова "цель", потому что далеко не каждый из нас имеет ясную, осознанную цель - да еще одну на всю жизнь; мы не великие. Мы живем себе и живем. У нас множество забот сегодняшних и завтрашних, есть и заботы на будущее, заботы о будущем, но слово "цель" кажется нам слишком значительным для того, чтобы прилагать его к простым нашим заботам. И все же внутренний мир ребенка, как и внутренний мир взрослого, - это мир, движущийся к целям, пусть и неосознанным. Именно эти цели, явные или тайные, и определяют, что для ребенка значащее в мире, а что не имеет значения; что ему интересно, а что нет; что вызывает чувства, а что нет.

Из этого следует, что мы не можем повлиять на ребенка, не меняя его целей. Все воспитание - это целеуправление, целенаправление. Мы управляем не ребенком, а его целями (если умеем управлять ими). Мы достигаем или не достигаем успеха в строгой зависимости от того, становятся ли наши цели целями детей. Убеждением ли, соблазном ли, примером ли, внушением ли, просвещением ли, отношением ли своим влияем мы на цели ребенка и подростка, но другой возможности воспитывать не существует. Так - получается, а так - нет.

3

Внутренний мир человека держится на стержне "нужда - цель".

Нужда коренится в глубинах личности, цели порождаются в глубинах общества. Если бы человеком руководила одна лишь нужда, то воспитание было бы невозможно. Если бы человеком руководили одни лишь цели, то воспитание было бы таким легким делом, что оно стало бы ненужным - цели общества автоматически передавались бы людям. Но воспитание и нужно, и возможно, если понимать, что оно как раз и состоит в формировании оси "нужда - цель". Семья больше влияет на нужды ребенка, школа - на его цели, но и семья, и школа имеют дело не с нуждами или целями, а именно с осью "нужда - цель", и воспитание приобретает силу там, где умеют формировать и нужды, и цели, или скажем проще - желания ребенка. Правильно поступить - возбудить чистое, честное, полезное желание.

Самое основательное, самое эффективное воспитание - это воспитание желаний.

Можно воспитывать - бороться с желаниями ребенка, обуздывать их.

Можно воспитывать - учить ребенка самообузданию.

Можно воспитывать - отдаваясь на волю ребенка, уступая его случайным желаниям.

А можно воспитывать сами желания, обогащать их, направлять осторожно и терпеливо, понимая их природу, исключив из воспитания даже идею обуздания и самообуздания. Не против природы идти и не на случай надеяться, а помогать природе ребенка проявиться в ее лучшем обличье.

Большинство из нас думает, что человек действует примерно по такой схеме:

ГЛУПОЕ ЖЕЛАНИЕ - УМНОЕ СОЗНАНИЕ - СИЛЬНАЯ ВОЛЯ - ДОБРЫЙ ПОСТУПОК

Поэтому почти все внимание педагогика сосредоточивает на сознании и воле.

На самом деле сознанию очень трудно бороться с желанием, это борьба глиняного горшка с чугунным, как сказал в прошлом веке один из психологов. Да и многие ли из нас обладают достаточной волей, чтобы победить сильные свои желания? Указывают на людей, умеющих держать себя в руках, ставят их в пример, - но откуда мы знаем, может быть, у них нет сильных желаний.

Нет, это ненадежно. Действительно надежное поведение выглядит гораздо проще:

ДОБРОЕ ЖЕЛАНИЕ - ДОБРЫЙ ПОСТУПОК

4

Легко сказать! "Доброе желание"! "Воспитывайте желания"! Желания ребенка случайны, мимолетны, капризны. У него нет понятия цели - и потому личность его не оформлена. Внутренний мир складывается и предстает перед ребенком лишь тогда, когда он становится подростком.

Между тем желания ребенка главным образом и волнуют нас. На практике мы только с ними и сталкиваемся, только с ними и сражаемся, только от них и страдаем. В обычной жизни, если говорить честно, маме нет дела до того, что чувствует ее сын. Да чувствуй что угодно, только не желай лишнего! А главное, не выражай своих желаний вслух!

Надо спать - а он не хочет. Надо за уроки - не хочет. Необходим покой в доме - а он хочет слушать музыку. У мамы голова болит - а он хочет барабанить. То его не заставишь, то, еще хуже, не остановишь.

Мы потому так мало заняты воспитанием желаний и так сильно - борьбой с желаниями, что культура желаний - самая трудная, самая неподдающаяся часть педагогики. Много лет назад П.П.Блонский, известный советский педагог, писал: "Если мы станем перечитывать современные книги по педагогике, мы найдем там чрезвычайно много об умственном развитии, немало о воспитании воли и характера, кое-что о воспитании чувств и почти ничего о воспитании желаний..."

Что за тайна? Почему и сегодня, через полвека после того, как были написаны эти слова, на тысячу книг по воспитанию ума - десять о воспитании чувств и едва ли одна - о воспитании желаний? Все пишут, что воспитание желаний - главная задача (тот же П.Блонский так писал, а в наши дни - В.Сухомлинский), и все отчего-то эту задачу обходят.

Да потому что в общем нашем представлении желания - это лишь одно из душевных движений человека. Есть воля, есть ум, есть чувства, есть еще что-то, и есть желания, которые непонятно откуда берутся - и потому непонятно, как их изучать и как на них воздействовать.

На самом деле желания - не одно из проявлений личности, желания и есть сама личность, потому что личности нет вне направленности на что-то, без "нужды - цели".

Воспитание желаний - это не воспитание чего-то отдельного, не пресечение капризов, не борьба с потребительством, не обуздание разрушительной энергии, а воспитание всей личности ребенка.

5

Я оплошал, я здорово оплошал.

Дело было так. Наша дочка Катя с ее мужем и годовалым их сыночком сняли дачу, и мы с Матвеем поехали их навестить. Ну, лето, веранда, чай, разговоры. Матвей играл на крылечке, хлопал дверью - открывал и с силой закрывал ее не переставая. Ему говорили: "Ну хватит, ну кому сказали!" - а он, как всегда в таких случаях, смеялся дружелюбно и продолжал свое. Никакого страха! Он даже и не сердится на нас, не обижается - смеется, и все. Остановить его нет сил ни у кого, можно лишь занять его чем-нибудь другим, и он охотно отзовется на любую идею; но ведь нельзя же постоянно заниматься мальчиком! Солнечный день, сидим мирно, пьем чай, разговариваем, время от времени покрикивая: "Матвей, ну хватит тебе! Дверь сломаешь!"

Конец у таких историй одинаков: что-нибудь случается. Так и в этот раз: Матвей распахнул дверь пошире, и стоявшие на крылечке туфли свалились вниз и угодили прямо в бак с дождевой водой.

Такая чепуха! И никто не рассердился - подумаешь, дела-то. И другие туфли у Кати есть, да и эти высохнут - Катя даже и капли досады не выказала. Один лишь я отчего-то возмутился. Стыдно ли мне стало за Матвея, гордость ли моя была уязвлена - не может, мол, отец справиться с мальчиком, - не знаю, но вскипел, схватил Матвея под мышки - а он маленький еще, легонький как перышко - и выставил его за калитку. Там скамейка у забора, и я крикнул: "Сядь и сиди здесь!" - "Не буду сидеть!"

Смеется! Ну что ты с ним будешь делать? Я из себя выхожу, а он смеется, бросается к калитке, рвется в дом - война с малышом.

Я опомнился, вышел за калитку и сам сел на скамейку. Сел и сижу. Грущу. Когда же я научусь обуздывать себя? Не ребенка обуздывать, а себя?

Я вспомнил, как к нам в дом приходила знакомая воспитательница детского сада - она могла уложить Матвея спать в две минуты. Что-то было в ее голосе резкое и бесповоротное, отчего мальчик сникал на глазах, послушно шел умываться, ложился на бок, ручки под щечку, и замирал... На глаза его надвигалась какая-то пелена, вмиг пропадал в них веселый блеск, задорный блеск в глазах маленького бандита, и все было тихо, все хорошо, все как надо... Но тоска. Тоска! Нельзя так!

Да пусть он хоть тысячу туфель побросает в баки с дождевой водой, все отдашь за этот веселый и дружелюбный блеск в глазах, за честный взгляд, за готовность любить, за открытый и беззаботный смех.

Из дома донесся голос Матвея:

- А он там сидит!

"Он" - это, очевидно, я. Наверно, его спрашивают, где папа. Подбежал косолапя к калитке, посмотрел - сижу ли? Ему интересно! Вышел, сел рядом со мной. Коленки грязные, руки черные, голова лохматая. Узкое личико, быстрый взгляд - ожившая иллюстрация к "Маленькому принцу" Экзюпери.

И заговорил со мной как ни в чем не бывало.

Но не могу же я сдаваться. Я насквозь пропитан лжепедагогикой - может быть, последние ее капли выдавливаются из меня с такой болью? Пока я работал в школе, в пионерском лагере, пока росли старшие дети, я никогда не взрывался. Но, видимо, чем лучше ребята нам достаются, чем они живее, тем хуже мы с ними... Матвей всем в радость, в нем бесконечная энергия, бесконечная любовь - и вот пожалуйста...

Я не сдался, а отвернулся от него и сказал:

- Я с тобой не разговариваю.

Где найти мне свидетеля, чтобы он подтвердил: впервые в жизни произношу я эти идиотские слова! Да и не я их вымолвил, а кто-то скучный и ленивый внутри меня нашептал мне их на ухо.

Но мальчик лучше меня. Он учит меня постоянно - педагогика от Матвея. Он и не обратил внимания на мои слова, он потрясающе необидчив. Он вновь заговорил со мной, и вновь, и постепенно я отошел... Я отвечал ему сначала сердито, потом помягче, потом мы вместе пошли в дом, и все не только делали вид, что ничего не случилось, но и в самом деле, я знаю, забыли. Кого-кого, а злопамятных среди нас нет.

Но я-то никогда не забуду урок, который я получил, пока сидел, наказанный, на скамейке. Ведь справедливость была на стороне Матвея. Это мы бросили его в одиночестве, не стали с ним играть. Небось взрослого гостя ни за что не оставили бы одного, постарались бы занять его. А он на чужой даче гость, ему нечем заняться, и он не нарочно бросил эти треклятые туфли в бак с дождевой водой, он не видал ни туфель, ни бака, он ни в чем не был виноват - за что же отец со зверской физиономией потащил его вон из дома, за калитку?

А главное, если бы я был один с мальчиком, я бы только покачал головой, когда туфли свалились в воду: "Вот видишь, что получилось!" - сказал бы я, и мальчик почувствовал бы себя виноватым, и все было бы честно. Но на людях и даже среди близких мне людей меня вдруг охватывает позорный стыд за него, и я ничего не могу с собой поделать. Наученный собственным горьким опытом, я всем говорю: не стыдитесь своих детей при чужих людях, нормальные дети при чужих всегда ведут себя хуже, чем обычно, это они таким образом вступают в контакт с чужими, это хорошо, а не плохо. Не стыдитесь! По собственному опыту со старшими детьми я знаю, что чем меньше я сейчас буду стыдиться Матвея, тем больше он даст мне поводов гордиться, когда вырастет. Не стыдись маленьких, будешь гордиться взрослыми. Но сам я с трудом побеждаю этот ложный стыд. А наедине с мальчиком нам так хорошо!

- Матвей, мне нужно позвонить, можно? - говорю я, когда мы гуляем с ним и проходим мимо телефона-автомата.

- Нет, нельзя, - отвечает он и посматривает на меня весело, взглядом смягчая отказ.

- Ну мне очень нужно!

- Все равно нельзя!

- Ладно, - вздыхаю я. Нельзя так нельзя. Все честно! Я же спросил? А если спросил, то мог получить и отказ.

Товарищ, которому тогда хотел позвонить, потом выговаривал мне: "Ты почему не позвонил?" "А мне Матвей не позволил", - отвечал я, ужасно гордый собой.

Товарищ мой хороший не понял меня. Он знал, что Матвею шесть лет. Шестилетний - не позволил?

Да. А что значит уважать человека? Это значит уважать его желания. Только так могу я научить Матвея уважать желания других, то есть уважать людей.

6

Когда известный артист Николай Монахов только начинал, один одесский рецензент, похвалив его в статье, заметил: жаль, что он держится на сцене молодым аистом.

Аистом? Что бы это значило?

Оказалось, что Монахов то и дело переносил тяжесть на одну ногу. Вот и получилось сходство с аистом. Артисту пришлось учиться стоять на двух ногах.

Точно так же и с ребенком. В его внутреннем мире все на двух ногах. Каждый процесс разделяется на два, причем они и помогают один другому, и мешают. И часто бывает, что мы не можем понять внутренний мир сына только оттого, что видим лишь одну сторону какого-то процесса, стоим на одной ноге, а есть и вторая, всегда есть вторая сторона. Люди не аисты.

Если бы попросили дать самый практичный совет о воспитании, я бы сказал: "Делайте с ребенком все, что вы делаете, но помните, что у него есть две не зависящие от нас потребности - не одна, а две, две, две: потребность в безопасности и потребность в развитии". Сегодня так считают многие психологи, а первым эту мысль высказал в середине прошлого века великий русский педагог К.Д.Ушинский. Он сформулировал свое открытие замечательно. Он написал, что у человека есть стремление быть и стремление жить.

Стремление быть - это потребность в самосохранении, в безопасности.

Стремление жить - это, если сегодняшним языком говорить, потребность в развитии, нужда в условиях для развития - такая же непреодолимая, как и потребность в безопасности.

Решительно все в нашем ребенке зависит от того, как мы обращаемся с двумя этими первичными потребностями - удовлетворяем ли мы их или становимся на их пути.

Замечательная пара! Поодиночке ни одну из этих потребностей не объяснишь.

Зачем сохранять себя, отстаивать свою безопасность? Чтобы развиваться - другой цели нет. Не выживешь - не вырастешь. Быть, чтобы жить!

Но зачем развиваться? Чтобы выжить. Не развиваясь не выживешь. Это правило одинаково верно и для одноклеточного существа, и для любой организации. Жить, чтобы быть!

Однако развитие опасно. Для безопасности пролежать бы жизнь на диване... Да ведь не разовьешься! Потребность в безопасности останавливает развитие, а развитие мешает безопасности.

Так эти две потребности, мешающие одна другой и необходимые одна другой, живут в человеке, борются между собой и питают одна другую. Вновь и вновь видим мы диалектику личности - столкновение противоположностей, составляющих единство. Столкновение, в котором вовсе не рождается что-то третье и не происходит отрицания, а так оно и продолжается, столкновение и единение, пока живет человек, - в этом-то и жизнь. В этом живое. Живое не только в обмене веществ с окружающей средой, но во внутреннем борении противоположных и единых сил. Часто говорят, что источником движения человека является противоречие между желаемым и достигнутым. Тогда получается, будто человек постоянно чем-то недоволен, и его довольство-недовольство, удовлетворение-неудовлетворение становится главным. Но нет же, у человека есть и другие, внутренние силы для движения по жизни, внутренние механизмы движения, живые, как сердце. Ведь удовлетворенное сердце, получая достаточно питания, вовсе не перестает биться.

Быть и жить, сохраняться и развиваться - эти две потребности как две ноги человечества, и куда ни глянь, всюду мы видим единство и столкновение старого (быть!) и нового (жить!), традиционного и новаторского.

Какая из двух потребностей преобладает в ребенке - зависит от его наследственности; все дети по-своему трудны для воспитателя. Если преобладает потребность быть, ребенок более агрессивен. Если верх берет потребность жить, с ним никак не управишься. Но главное - помнить, что первых потребностей две, и должно быть две. От условий, от способа воспитания во многом зависит, какая из природных потребностей станет определяющей, чем будет больше озабочен ребенок: безопасностью или развитием. Тут и корень различий между людьми. В самой общей форме можно сказать, что худшая половина человечества переозабочена своей безопасностью, а лучшая отдается потребности в развитии. Удовлетворив детскую потребность быть, освободив ребенка от борьбы за безопасность, мы открываем простор для действия его потребности жить, потребности в развитии - и можно считать, что три четверти воспитательного дела сделано. Потому что все дурные желания связаны с потребностью в безопасности, а все добрые - с потребностью в развитии.

7

Природе от живого существа нужно лишь одно: сохрани себя, чтобы сохранить свое потомство.

Мы многое сумеем объяснить в воспитании детей, если допустим, что потребность в безопасности разделяется на две столь же непреодолимые тяги: потребность в личной безопасности и потребность в коллективной безопасности, или, можно сказать, на безопасность-Я и безопасность-Мы.

Безопасность-Я очевидна: каждому дорога своя жизнь. Но отчего же человек идет и против самого себя, отчего он готов отдать жизнь, и не только ради детей своих или ради своего племени, как стадные животные? А за идею, за честь, за людей, ради спасения другого? Отчего тянет человека к другим людям - и не только инстинкты его ведут вроде тех, которые есть и у животных, а что-то другое. Это другое - исторически выработавшаяся потребность в безопасности-Мы, потому что ни сохранения, ни развития не достигнешь в одиночку. Если бы эволюция не выработала у человека потребности в безопасности-Мы, он никогда не убил бы своего первого мамонта, а если бы не было безопасности-Я, то люди были бы вроде муравьев, которым дорог муравейник, но не дорога собственная жизнь. Мамонта, может быть, и одолели бы, но пороха не выдумали бы ни за что.

Существование этих двух потребностей и делает необходимой нравственность. Будь у человека лишь потребность в безопасности-Я или потребность в безопасности-Мы, он был бы животным - одиночным или стадным. Но в этом-то и красота человека: он и личность, он и часть общества, а нравственность - жизненно важное средство для урегулирования этого противоречия. Она не дана ему от рождения, как инстинкт стадному животному, а добывается им при жизни. Тут-то и кроется свобода воли человека: у него есть потребность в других людях, но он и свободен от нее.

Его отношения с людьми регулируются не застывшими природными инстинктами, а подвижной, развивающейся, исторически изменчивой нравственностью.

Сила потребностей, их взаимодействие варьируются бесконечно, они даны людям в самых разных пропорциях, оттого одни люди кажутся очень злыми от природы - в них преобладает безопасность-Я, а другие кажутся прирожденно добрыми - в них преобладает безопасность-Мы. В опытах это проявляется в направленности личности. Обнаружено, что примерно треть людей лучше работают из личных побуждений, треть - добиваются больших успехов, когда нужна победа для группы, а треть представляют собой переходный тип.

8

Все, все, что гибелью грозит,

Для сердца смертного таит

Неизъяснимы наслажденья -

Бессмертья, может быть, залог!

Не смерть манит, а бессмертие. Жизнь - опасна, безопасно только бессмертие, и нужда в безопасности у человека так велика, что он испытывает наслаждение, заглянув в пропасть опасности. Он как бы общается с бессмертием.

Страшные истории, страшные сказки, страшные поступки (перед машиной улицу перебегают, негодники!) - все это победа над страхом. Опасно, ужасно, недопустимо, но... Как без этого станет мальчишка мужчиной?

Да что мальчишка!

Женщина-инженер рассказывает:

- В детстве я очень любила лазать по деревьям. Даже не любила, не то! Меня буквально тянуло залезть на высокое дерево, и чем выше оно, чем было опаснее, тем больше манило меня. Я успокаивалась лишь тогда, когда головой поднималась над верхушкой дерева. Ну хоть макушкой!

Когда дети творят невообразимое, рискуют жизнью, мы ругаем их, браним, наказываем. Но сохраним в голосе и немножко восхищения.

9

Понятно, отчего "макушка над верхушкой": в отличие от взрослого ребенок охраняет не жизнь, а личную свою жизнь - свой внутренний мир, поскольку заботу о его физической жизни берут на себя взрослые. Шестимесячный криком изойдет, но не станет есть кашу, если ее не так посолили и положили сахару на пол-ложечки меньше, чем всегда. У него привычка к его каше, и он эту привычку охраняет. Привычка - застывшее желание. Желание, из которого вынуто самое дорогое - размышление, изобретение, выбор, момент творчества. Личность ребенка - сумма его привычек. Поначалу она складывается и расширяется очень медленно. Природа охраняет новенькую, необкатанную нервную систему. Всякую новую пищу ребенок берет в рот неохотно, и понять, почему одно прилепляется к снежному кому его привычек, а другое со злостью отторгается, - совершенно невозможно. Собственно, поэтому так трудно учить маленького самым простым вещам - есть с ложки, проситься на горшок: не потому, что он не в состоянии научиться, а потому, что он сопротивляется, охраняет свой внутренний мир против вторжения нового. Ему все кажется как бы посягательством на его личную, внутреннюю жизнь. Еще труднее отучать ребенка от дурной (с точки зрения родителей) привычки: привычка - это я.

Не тронь!

Чем дольше остается человек ребенком в душе, тем больше привязан он к своим привычкам и строже руководствуется ими. Инфантильного, то есть оставшегося в детстве, то есть по привычкам живущего человека не сдвинуть с места и не переубедить. Как и ребенку, привычки для него дороже всего. Поэтому Жан Жак Руссо писал о своем воспитаннике Эмиле, что у него будет лишь одна привычка - не иметь привычек.

Но это, конечно, невозможно. Не родители, а ребенок требует, чтобы строжайше соблюдался режим: попробуй уложить маленького на полчаса позже обычного времени, он всю ночь не заснет. И сказку ему рассказывай одну и ту же, потому что слушание сказки о Колобке - это часть его личности. Сказка не может надоесть маленькому. Он согласен на новое лишь как на добавку, а не замену, он переозабочен безопасностью, он всего год или два как отошел от небытия - родился на свет.

Но постепенно растет территория внутреннего мира, подлежащая охране потребностью в безопасности-Я. К тому времени, когда пора в школу, ребенок становится обучаемым, даже чересчур: теперь новое пристает, прилепляется к нему почти без разбора, и с четырех примерно лет ребенка легко учить языкам, чтению, он запоминает города, столицы, его свежая память все заглатывает и почти не нуждается в интересе. Ребенок запоминает массу вещей между делом, без особых усилий, можно сказать, механически. Однако этот процесс быстрого накопления сведений и умений как раз и определяет интересы ближайших лет, раннего подросткового возраста, когда картина переменится: теперь ребенок будет в состоянии усвоить лишь то, что ему интересно, и так лет до четырнадцати, когда он научится получше владеть своим вниманием и волей, вызывать интерес ко всякой работе по необходимости.

Сначала с большим трудом, потом с большой легкостью, потом только по интересу и, наконец, по интересу и по необходимости - так развивается способность человека к усвоению нового, в том числе новых привычек, и трудно сказать, какой же из этих периодов важнейший, потому что каждый из них подготовлен всеми остальными.

10

Новые приобретения вызывают и новые порядки во внутреннем мире ребенка. Поначалу, пока мир привычек - и, следовательно, желаний - узок, в нем все равноценно, и за каждую мелочь маленький сражается с такой силой, с какой взрослый борется за жизнь. Постепенно внутренний мир беспорядочно расширяется, и в нем устанавливается почти полная анархия - никак не поймешь, что ребенку важно, что не важно, отчего он поднимает крик по пустякам. Потому он и капризничает: каприз, случайность, анархия царят внутри его. Когда же наш ребенок выходит во двор, у него довольно скоро складывается мир перевернутых ценностей, потому что прейскурант важных и маловажных вещей, цена людей, явлений и поступков устанавливаются теперь не нами, родителями, а сверстниками нашего сына и нашей дочери, теперь все зависит от того, в какую компанию попали дети и как эта компания ориентирована относительно мира взрослых: в одном направлении? в противоположном? Старший наш сын, когда был шестиклассником, вздумал носить волосы до плеч - тогда была такая мода. Школа яростно воевала с длинными прическами. Всех привели в порядок, даже десятиклассников заставили остричься - и лишь один наш пацан щеголял роскошной (на тогдашний детский вкус) прической. На какие только ухищрения он не шел! Лазил в школу в окно, чтобы миновать дежурного учителя, сбегал с уроков, прятался в коридорах, если видел директора, - война. Но лишь только на мальчика махнули рукой: пусть ходит, как хочет, - он пошел и остригся чуть ли не наголо. Тем дело и кончилось. Но интересно, что прическа была мальчику дороже возможности учиться, дороже школы, дороже всего.

Однако постепенно проходит и подростковый возраст, и в голове молодого человека устанавливается свой прейскурант на предметы, явления, поступки, поведение. Теперь в голове не анархия, а строгая иерархия, лестница: это - дороже того, это важно, но я готов поступиться, а этим не поступлюсь ни за что. Теперь мир ценностей, охраняемых безопасностью-Я, необычайно широк: от потребности мыть руки перед едой и заниматься спортом до потребности читать, слушать музыку - и дальше, до потребности в уважении и одобрении, и так до главной ценности под названием "смысл жизни". Смысл жизни становится дороже всего. Человек готов скорее умереть, чем совершить поступок, после которого жизнь теряет смысл.

Самое важное - способ приобретения ценностей. Как они установились? Механическим путем подражания другим и привычек или они прошли сложную дорогу развития? Я слушаю музыку потому, что с детства привык, приучен, не могу без музыки, - или потому, что в музыке я чувствую источник развития, обогащения?

Другими словами: я охраняю привычку - или развиваюсь?

В первом случае мне трудно избавиться от привычки, пусть и неплохой. Перемести меня в глушь, где не будет концертных залов, я стану несчастным. Во втором случае я могу слушать музыку, могу и не слушать, я хозяин своих ценностей, а не раб привычек. В первом случае действует потребность в безопасности, во втором - потребность в развитии.

Комфорт нужен всем людям, но одним - для удобства жизни и работы, другим - для престижа: если ты живешь комфортабельней, тебя больше уважают и ты сам себя больше уважаешь. Естественно, во втором случае личность человека беднее, потому что уважение к себе не должно зависеть от материальных достижений.

В идеале у человека должна быть по крайней мере одна высшая ценность - можно назвать ее и привычкой: моральная привычка добиваться своих целей только за свой счет, не используя других, не посягая на их права, на их результаты. Что такое подвиг Матросова? Высокое исполнение этой непререкаемой заповеди.

11

Безопасность-Я рождает дурные чувства.

Но и безопасность-Мы тоже бывает опасной для воспитателя.

Пока ребенок под родительским надзором, он - самый сильный в этом мире и самый слабый. Он защищен родителями, но не от них. Он охраняет свою безопасность от взрослых, которые ходят за ним по пятам и кричат свое "нельзя", шлепают по рукам и злятся. Как же велик запас доброты у маленького, если он сберегает ее лет до трех, до пяти и все еще бежит к нам, и все еще ласкается!

Но вот он подрос и впервые вышел во двор. Теперь он самый слабый, каждый может обидеть его. А маминой защиты нет. Теперь нужнее всех защитник, заступник, свои люди, "наши". Теперь верх берет безопасность-Мы в ее худшем варианте, и начинается великая, на всю жизнь, игра в "наших" и "не наших", в "своих" и "чужих", игра, диктуемая острой нуждой в безопасности. "Наши" - в нашем дворе, на нашей улице; а в соседнем дворе, на другой улице - чужие. Свои не обидят, чужие не дадут проходу. Я не могу оставить своих, потому что я в них нуждаюсь. Вот эту нужду поймем - и мы почти все поймем в поведении школьника.

Мама ругает: "Где пропадал?" Мальчик знает свою вину, но он ничего не может поделать, у него нет выхода. От безысходности он дерзит маме, но и завтра он будет во дворе столько же, сколько и все. Он не может отличаться от всех, он должен выглядеть в глазах других точно таким же, как все, он должен быть "своим", и хоть каждый день его наставляй - все будет по-прежнему, потому что те побои, те унижения, та беззащитность, та отверженность, что грозят ему во дворе, страшнее материнского и отцовского гнева. Его безопасность теперь зависит не от родителей, а от ребят во дворе. Все наши фразы: "Что ты в них нашел? С кем ты связался? Я запрещаю тебе дружить с ними!" - все это пустое, бесполезное. Потребность в безопасности невозможно подавить, а фразам она и вовсе не поддается.

Но может быть, не пускать ребенка во двор? Так ведь и в школе то же самое, и в школе нужна защита. Внутри каждого класса есть "наши" и "не наши", "свои" и "чужие".

Хорошо, если мальчик справляется с учением. А если нет? Тогда школа становится особо опасной зоной, и он зорко высматривает, как избежать беды. Юлит, хитрит, обманывает, подделывает отметки в дневнике, прячется от учителей, превращается в клоуна, добивается, чтобы его выгнали с урока, - ему надо быть героем среди своих, ему надо отстоять свое достоинство перед учителями. Он, от которого все столько терпят, он - самый несчастный среди всех. Он, как зверек, борется за жизнь, за свое "я". Он связан с "нашими" по рукам и ногам. У "наших" свои словечки - и он коверкает язык, он не может говорить не так, как они; у "наших" свои манеры - и он перенимает их; "наши" девочки в гольфах пришли - и она не может надеть колготки, даже если мама убьет ее. "Наши" носят вязаные шапки и шарфы цвета такой-то футбольной команды - и ему нужны точно такие же шапка и шарф. Хотя бы для того, чтобы его не били... Стали старше - и совсем разделились по тому, кто как одевается, кто как причесывается, у кого какая сумка. Эта необходимость быть как все, носить знаки принадлежности к "своим", к своей группе, не отличаться от своей группы ни речью, ни образом жизни, ни взглядами, ни привычками, ни манерами, ни даже походкой, ничем не отличаться - это желание, которое мы с таким пылом осуждаем, сильнее подростка. Он ничего не может поделать. Он не может жить один, он должен быть среди своих.

Когда же подростки взрослеют, то еще хуже. Все чужое на себя натянет, лишь бы "свои" принимали. И опять: если хороший работник, если талантлив, если есть своя сила - человек может позволить себе самостоятельность. Чуть послабее - тянется к "нашим", "наш" или "не наш". Причем самые слабые и бесталанные особенно строго охраняют принцип, с яростью гонят "чужих".

Человека, с детства державшегося за "наших", отличишь сразу: среди "своих" он развязен, распущен, дерзок, нахален. "Свои" и нужны ему для того, чтобы распускаться. Среди "чужих" - застенчив, неуклюж, осторожен. Здесь он в состоянии готовности, он должен проявиться, он должен завоевать место, он должен и здесь стать "своим".

Вот признак хорошо воспитанного человека: для него люди не делятся на "своих" и "чужих", он и в чужом обществе, и среди своих одинаково подобран, одинаково активен, он в ровном и спокойном напряжении, которого требует всякое общение с людьми, будь то "свои" или "чужие". Не стеснителен в гостях и не развязен дома. Он не знает состояния расслабленности и не знает тревоги среди людей. Он всегда уверен в себе, в своей речи, в своих манерах, в своей осанке, в своей одежде. Он не заискивает, не ищет поддержки, потому что никого не опасается. Про таких людей говорят, что у них благородные манеры; а благородные манеры бывают лишь у тех, кто с детства никого не боялся.

12

Видный юрист, председатель судебной коллегии по уголовным делам Верховного суда СССР, рассказывает в газетном интервью: "Шел подросток по улице. Увидел, как группа знакомых ему ребят избивала лежащего на земле человека. Думаете, он бросился на помощь несчастному? Напротив, он стал бить этого человека, которого видел в первый раз. Случай этот потряс многих. Вот уж, казалось бы, где нельзя найти ни причины, ни смысла. А они все-таки есть. Все предшествующее поведение подростка, по сути, готовило его к этому срыву. Он не знал, что такое доброта".

Заметим кстати, что милиционеры, прокуроры и судьи пишут о воспитании добра и добром гораздо чаще и настойчивее педагогов. Во всяком случае, упомянув слово "добро", они не начинают тут же извиняться и уточнять, что имеют в виду не абстрактное добро и что следует отличать добрых от добреньких. Слово "добро" не требует объяснений и извинений.

Но причина, по которой подросток из рассказа судьи бил незнакомого человека, не только в том, что он "не знал добра". Он бил чужого. Чтобы получить поддержку "своих", "наших", он не может прожить без них, он недостаточно развит для этого и готов пойти на все, даже на убийство человека и убийство собственной судьбы, лишь бы "свои" считали его "своим", лишь бы удовлетворялась его дикая, необлагороженная потребность в безопасности-Мы. Для него что "наших бьют", что "наши бьют" - все равно.

Из одной и той же потребности в безопасности-Мы вырастает способность любить. Дружба, товарищество - высшие нравственные качества - и дикая, необузданная, бесчеловечная страсть к объединению, к действию толпой.

Безопасность-Мы - сугубо человеческая потребность, и потому нелепо бранить ребенка или подростка за то, что он подражает друзьям или не имеет собственного мнения. Это все симптомы, а не болезнь; сама же болезнь гораздо глубже. Подростку нужна иная система ценностей, ничто другое ему не поможет. Стратегия воспитания в этом случае выражается одним словом: развитие.

Только развитие, только удовлетворение тяги к развитию делает безопасной тягу к безопасности. Чем больше возможностей для развития даем мы ребенку, чем больше развиты его дарования, тем самостоятельнее он и меньше зависит от сверстников: в конце концов он перестает делить мир на "чужих" и "своих".

При хорошем воспитании дом, семья удовлетворяют потребность ребенка в безопасности-Я, а детский сад и школа - потребность в безопасности-Мы. Для того ведь и создаются детские организации, для того и стараются создать классный и школьный коллектив, чтобы ребенок чувствовал себя в безопасности от сильного и, следовательно, мог свободно и быстро развиваться. Одна из главных советских идей воспитания состоит в том, что только в коллективе может развиваться личность. Если в классе нет коллектива, то масса детей превращается в подобие бурсы. Дикая потребность в совместной безопасности, направленная на войну со старшими, овладевает детьми, у них создается превратное представление и о мире, и о себе. Выжить в компании подростков (не в коллективе, а в компании!) - выжить и сохраниться душой могут лишь немногие, самые сильные. Они-то обычно и говорят потом с гордостью: "А вот я все детство во дворе с хулиганьем провел... Я - из беспризорных... Мы такое творили, когда были мальчишками!" - людям часто кажется, что их собственный опыт - достаточное доказательство правильности их нынешних педагогических взглядов: "Мы выросли? И они вырастут!"

Но "мы" выросли и стали людьми далеко, далеко не все.

Безопасность в школе и дома, развитие в школе и дома!

13

Развитие! Природа требует от нас быть и жить. Она же, по справедливости, дает и средства для этого - дает человеку дарования. Из многих даров природы обратим особое внимание на два главных - от них зависит все.

Вот эти два дара: любознательность и воображение.

Известная исследовательница детской психики Л.И.Божович считала, что любознательность вообще составляет ядро личности. Интересно, что когда подбирали самый первый отряд космонавтов и Главного конструктора С.П.Королева спросили, какими качествами должны они обладать, то на первое место он поставил любознательность. Не что-нибудь другое, не мужество, например, а любознательность.

У Пушкина, как всегда, об этом сказано совершенно точно:

О нет, мне жизнь не надоела,

Я жить люблю, я жить хочу,

Душа не вовсе охладела,

Утратя молодость свою.

Еще хранятся наслажденья

Для любопытства моего,

Для милых снов воображенья...

Приглядимся: сначала в ребенке просыпается инстинкт "что такое?", он тянется к неизвестному, он подражает взрослым. Подражание и есть первая форма любознательности. Но как только накапливаются у ребенка сведения о мире, сразу начинаются творческие игры. Природа заботится о своем дитяти, она развивает его воображение. Она дает ему для этого средство - игру, в которой почти все - воображаемое. А потом сына потянет во двор, к товарищам, и начнутся коллективные игры по строгим правилам, требующие меры, такта, чувства справедливости. Любознательность, воображение и мера. Из любознательности и воображения развивается ум. Любознательность дает возможность освоить опыт прошлых поколений, а воображение обогащает его. Любознательность - крючья, выставленные в мир, на них все цепляется: но не все, а лишь то, что нужно воображению. Без знаний нет воображения, а без воображения нет потребности в знаниях. Из этих же двух дарований развиваются и душевные качества - интерес к человеку и способность сочувствовать ему, воображением доставлять себе ту же боль, что мучит другого человека.

Вообрази: я здесь одна,

Никто меня не понимает,

Рассудок мой изнемогает,

И молча гибнуть в должна,

- пишет Татьяна Онегину. Вообрази! Но сумеет ли он вообразить?

Человек без воображения добрым быть не может, а человек с развитой любознательностью без воображения почти наверняка будет злым: "умен, как бес, и зол ужасно".

Как пойдет развитие ребенка? Это зависит от природы его потребностей и от развития дарований, от любознательности и воображения, от того, какой из двух даров окажется сильнее, и от того, как мы, взрослые, направляем любознательность и воображение ребенка в самом их истоке, когда мы еще можем на них повлиять. Забить, затолкать, убить любознательность и воображение довольно легко; есть школы, где вполне удается сделать это. Но никакими средствами не вложишь дарования ребенку, если природа обделила его.

Будем пестовать самый маленький росток любознательности, самый крошечный цветок воображения.

14

Развитие! Развитие! Развитие! - сколько ни повторяй это слово, все будет мало.

Наш ребенок дурно ведет себя? Значит, мы мало занимаемся его развитием. На нашего ребенка жалуются? Подумаем, как развивать его дарования.

Ребенка ничего не интересует? Тем более стараемся развить его любознательность.

Семь бед - один ответ: развитие. Развитие - это расширение границ внутреннего мира, его территории. Раздвигаются границы, охраняемые потребностью в безопасности. Развитие - внутреннее обогащение, которое поддерживает процесс развития. Здесь нет "масла масляного", развитие само по себе цель, конечная цель воспитания, конечная цель жизни. Смысл жизни - в развитии жизни.

Но развитие навязать невозможно, его ведет какой-то двигатель внутреннего сгорания. Для того чтобы человек выискивал условия для развития и пользовался ими, у него должна быть внутренняя тяга к нему, непреодолимая потребность. Она и дана нам, эта потребность, природой - но, увы, не каждому и, главное, не навсегда, не на всю жизнь.

Приходит глубокая старость, наступает нормальная усталость от жизни, как говорил И.И.Мечников, исчерпывается потребность быть, и человек умирает. Ужасна ранняя усталость от жизни, трагична ранняя смерть, особенно гибель молодого человека - гибель до того, как выдохлась его потребность быть. Но смерть в глубокой старости естественна и потому величественна.

А потребность в развитии, потребность жить у многих людей исчерпывается гораздо раньше, чем наступает старость, хоть мы не всегда замечаем это.

15

Никто не станет спорить, что у человека есть механизм физического развития; примерно в двадцать пять лет механизм этот выключается - физическое развитие закончено.

Почему же не предположить, что существует такой же механизм психического развития и что он тоже может выключаться, завершив невидимую свою работу? К определенному, неизвестному нам времени ресурс этого механизма сам собою вырабатывается, и психическое развитие останавливается. У больных, несчастных детей это происходит в год, два, три, четыре года, и они остаются на всю жизнь недоразвитыми, с психикой четырехлетнего. Гораздо менее заметна остановка развития в пятнадцать-шестнадцать лет: человек пишет, читает, работает, он женится и обзаводится семьей, он живет как все. Его, как и других, призывают развиваться, работать над собой, его стыдят и корят, но он развиваться не может - ресурс выработан. Вокруг нас тысячи таких людей. А многие продолжают развиваться до последнего дня жизни. Мы хлопочем о раннем развитии, о скорости развития, а не его продолжительности. Мы торопимся сделать из детей взрослых. Между тем продолжительность развития куда важнее его скорости.

Зависит ли она от воспитания? Ответа на этот вопрос и даже самого вопроса я не встречал. Можно предположить, что раннюю остановку в развитии мы предотвратить не в силах; но продолжительность нормального развития почти целиком зависит от воспитания, от того, как удается в детстве раскрутить маховик развития, чтобы он по инерции работал долгие десятилетия.

Развитие, как и все психическое, тоже разделяется на два противоречивых и поддерживающих друг друга процесса. В отличие от животных человек развивается не столько биологически, сколько орудиями труда и мышления. Когда мы обучаем ребенка в школе, он овладевает инструментами труда и мысли, но сами эти инструменты постоянно развиваются в течение жизни. У тракториста машины все более сложных марок. Развиваются машины - но развивается ли и тракторист? Конечно, да. Меняются, развиваются орудия труда, меняются книги, фильмы, песни, мода, развивается культура - и вместе с нею всю жизнь идет психическое развитие человека.

Для этого он должен с детства овладеть культурой, срастись с ней.

16

Но тут поджидает нас и беда. Да что там - почти у всех педагогических бед одна и та же причина, а именно - несовпадение этих двух программ развития, естественной и орудийной, культурной.

Естественную программу, заложенную в ребенке, вырабатывала ее величество Природа - миллионы лет трудилась.

Орудийную, культурную программу, предлагаемую ребенку, вырабатывают люди.

В тех частях, где программы совпадают, все идет хорошо. А там, где расхождение? Где отцы-воспитатели против природы?

Природная программа развития строго индивидуальна. Этому мальчику нужно для развития прыгать и скакать, а этому - сидеть в уголочке и вертеть кубик Рубика. Эту девочку надо бы вести в школу с четырех лет, а эту - с двенадцати. Она не хуже, не лучше, она не отстала, она, может быть, в академики выйдет, но при условии, что ее начнут учить вовремя, не позже, но и не раньше.

Однако что же делать? Эпоха индивидуального образования навсегда ушла в прошлое. Наши дети должны учиться, развиваться, и притом именно в школе, одного возраста.

Природа больше, чем мы, заботится о гармоничном развитии. Она толкает ребенка во двор, "гонять собак" - это тоже нужно. Мы боремся с природной программой, ребенок защищается, включается механизм потребности в безопасности - и развитие приостанавливается. К сожалению, мы не можем во всем следовать природе ребенка, мы не понимаем ее, и мы должны дать детям толчок для культурного развития, вовсе не предусмотренного природой... Тут серьезнейшее противоречие. Но будем хотя бы понимать: потребность в физическом и психическом развитии, пока она не угасла, такая же часть ребенка, как рука, нога, глаз. Мы не должны подавлять ее, даже если ее проявления не нравятся нам и затрудняют нашу жизнь. Уже понятно, что нельзя покорять природу, надо жить с ней в содружестве. Но и природу ребенка тоже нельзя покорять, природное отомстит нам за это - и нам отомстит, и на ребенке выместится.

Кто знает? Быть может, из всего, чем держится внутренний мир, личность, дороже всего - тяга к развитию. Сколько ни думают, сколько ни говорят, сколько ни спорят, а ведь развивать детей не всегда умеет даже и школа. Учить - умеет, а развивать - далеко не всегда и не всякого.

Когда родители водят дочку в кружок фигурного катания - что происходит с ней? На пользу это девочке? Во вред? Развивается она или тупеет? Когда шестилетнего мальчика учат рисовать по правилам - развивают его способность рисовать или приостанавливают его развитие? Кто знает?

Снова и снова: поймем, примем это противоречие, и сами собой найдутся решения, родится терпение, погаснет раздражительность, мы перестанем ждать от ребенка совершенств, не данных ему природой.

17

Проверить, идут ли занятия на пользу или во вред, можно, пожалуй, лишь одним способом, хоть он и не прост. Понаблюдайте - развивается любознательность ребенка? Гаснет? Любознательность - мотор психического развития. Когда развитие останавливается, то любознательность иссякает, а воображение превращается в старый фильм, который крутят без конца.

Разумеется, любознательность детей во многом зависит от развития родителей. Но хотя бы поймем значение любознательности, поймем, что это свойство даровано не каждому и что его надо укреплять.

- Моего ничто не интересует, - жалуются родители.

Почему так? Откуда эта болезнь? Не сами ли мы заразили ребенка равнодушием к миру науки, искусства, безучастностью к людям?

А может быть, мы пригасили любознательность своим нетерпением. Видя недостаток любопытства, мы раздражаемся, сердимся, укоряем ребенка. Отсутствие любознательности кажется нам дурным моральным качеством. Но скорее всего мы не нашли, не нащупали поля интереса, того поля, которое само рождает тысячи вопросов, их и сеять не нужно.

Одних детей больше интересуют вопросы "Что? Где? Когда?". Это растут люди энциклопедий, коллекций и кроссвордов.

Другой тип любознательности проявляется в вопросах "Почему? Отчего? Как это получается? Как это устроено?". Любознательность детей, ломающих игрушки. Для них ценность игрушек только в том, что их можно разобрать до винтика.

У нашего Матвея ни одна техническая игрушка не держится больше получаса. Хоть кричи, хоть бей его - с отстраненным выражением лица, нахмурясь, набрасывается он на дорогой лунный вездеход, подаренный неопытными нашими друзьями. Еще не успеют гости уйти, как им придется испытать разочарование: все, что можно руками отвинтить от вездехода - отвинчено. А что будет с миром, когда Матвей научится владеть отверткой?

Что ж, пусть. Ничего не жалко. Любознательность мальчика - самая дорогая, драгоценная вещь в нашем доме, и мы все бережем ее, боимся сломать.

Кажется, мальчик может замучить вопросами с десяток взрослых, и все беседы с ним кончаются одинаково: "Ой, ну хватит тебе Матвей, перестань!" Но все-таки он успевает кое-что урвать, прежде чем кончится наше терпение.

Однако лишь только он успокоится, я сам начинаю приставать к нему: а почему здесь лежит лед, а там все растаяло? А почему над троллейбусом два провода, а над трамваем один?

Он смешно пожимает плечами, как взрослый. Я молчу. Навязывать объяснения нельзя. Не то важно, чтобы мальчик знал про троллейбусы, пусть и не знает. Важно рождение вопроса. Наконец спрашивает довольно вяло: "А почему два провода?" Ну и что ж, что вяло, - а ведь спросил! Когда он спрашивает - мучение, когда не спрашивает - беспокойство. Потому что именно от любознательности зависит будущее его учение в школе и его интерес к людям. Любознательность так и разделяется: одним больше интересен мир (природа, техника, искусство), другим - человек. Мы больше беспокоимся о любознательности первого рода, потому что она сказывается на отметках; но именно любознательность второго рода, интерес к человеку, определяет душевные свойства ребенка.

18

Интерес, рождаемый любознательностью, дает первый толчок воображению.

Пушкинский Дон Гуан, впервые увидев Дону Анну на кладбище, жалуется слуге Лепорелло:

Ее совсем не видно Под этим вдовьим черным покрывалом, Чуть узенькую пятку я заметил.

На что умный Лепорелло, хорошо знающий своего хозяина, отвечает:

Довольно с вас. У вас воображенье В минуту дорисует остальное; Оно у нас проворней живописца. Вам все равно. С чего бы ни начать, С бровей ли, с ног ли.

Но ведь и все люди только этим и занимаются - "рисуют остальное".

Нам кажется, будто одни из нас лучше представляют себе мир, а другие хуже. Скажем, дети меньше знают жизнь, а взрослые больше. Но это не так. В любом возрасте у каждого человека есть полный набор необходимых ему представлений о жизни, причем в любом возрасте и у любого из нас часть этих представлений истинна, а часть - ложна. Разница лишь в соотношении этих частей: что увидели, а что дорисовало воображение, и разница в живости воображения, в его быстроте и богатстве: "В минуту дорисует остальное".

Внутренний мир ребенка почти целиком состоит из фантастических представлений о действительности, почти не соответствует ей, но ребенка это не беспокоит - его вполне устраивает мир, им дорисованный, он другого не знает. Он погружен в себя. Ребенок всегда с нами - и всегда не с нами, он как на другой планете, и наши поучительные голоса лишь изредка пробиваются на ту планету. Какие фантазии у него, это почти не зависит от нас; свойство воображения - дело природы. О Татьяне Лариной сказано, что она "от небес одарена воображением мятежным". От небес - и что же с этим сделаешь? Никаким воспитанием эту мятежность воображения до конца не объяснишь.

Личность нашего ребенка во многом зависит не от характера и не от ума, который волнует нас больше всего (умный? глупый?), а от природных свойств воображения, его живости, его горячности, спокойствия и мятежности, от его силы или слабости. Сколько бы мы ни давали ребенку материальных благ, успех воспитания зависит не от них, а от благ воображаемых - о чем мечтает ребенок? Здесь, в мечтах и фантазиях, рождается "желаний своевольный рой" - здесь первый их источник. Фантазии обусловлены действительностью, потребностями, дарованиями, но они же и случайны, прихотливы.

Дурной ребенок? Злой, мстительный, агрессивный, неблагодарный? Одна из первых причин в том, что у него безобразные фантазии, искореженный внутренний мир. Скорее всего он и в фантазиях своих, в этих снах наяву, "дневных снах", уничтожает кого-то, убивает, казнит, мучит.

Ключ к ребенку - не в поведении его, а в его воображении. Кто хочет овладеть поведением, тот ничего не добьется; но все сделает с ребенком и подростком тот, кто овладеет его воображением. Полчаса в день? Оторвемся от быта, потратим эти полчаса на "бесплодные мечтания" - они дадут свои плоды. Сколько я знал хороших родителей, все они, когда их дети были маленькими, мечтали вместе с детьми, выдумывали волшебные страны вроде Швамбрании Льва Кассиля, шутили, дурачили детей - маленькие счастливы, когда их дурачат. Они не терпят лжи, но обман их восхищает. Дети живут в мире обманов, их первый вопрос - "взаправду или понарошку?", и все, что понарошку, все, что выдумано, нравится им больше того, что есть. Им нравится ловкость обмана. Наш взрослый внешний мир весь создан мастерами реального дела; детский внутренний мир создан мастерами обмана, выдумки, фантазии, поэтому сказочник, ловкий обманщик, хитрец, фантазер - самый любимый детьми человек.

У нас с Матвеем многолетняя игра в точность. Если я сказал, что приду в шесть часов, я должен прийти именно в шесть, ни минутой позже - но и не раньше. Но вот я нарушил правило.

- Знаешь, почему я опоздал? Иду по улице, а там крокодил лежит поперек дороги и никого не пускает... - Неправда! - кричит мальчик, но сердце его замирает от восторга, вызванного тем, что поперек улицы лежит крокодил, и тем, что он, мальчик, может разоблачить меня, отличить правду от неправды. - Правда, - говорю я, - там стройка идет, и строители наняли крокодила, чтобы он не пускал машины. - Ну он же зеленый! Люди будут идти на зеленый цвет! Тогда нужен красный крокодил!

Все. Машина запущена. Красный крокодил сделал свое дело.

19

Играя, ребенок не познает, не изучает мир, как обычно говорят, не стремится "познать сущность вещей", нет, зачем ему? Он и так все знает. Он просто играет, творит, строит свой мир в фантастических формах. Поэтому творческая игра так захватывает ребенка - он испытывает наслаждение от появления новой фантазии. У взрослых рождение новой мысли, как и роды ребенка, сопровождается муками и счастьем. Дети творческих мучений не знают, им достается одно лишь счастье. Ребенок играет не только тогда, когда он с игрушками, а всегда, каждую минуту своей жизни, и в самую неподходящую (с нашей точки зрения) минуту. Мы торопимся в детский сад, а он плетется еле-еле и что-то бормочет: он играет в разбойников. Будем очень осторожны, видя маленького, захваченного игрой. Ни одна мама не разбудит ребеночка толчком, но еще опаснее неосторожным движением будить ребенка, погрузившегося в игру как в сон. Когда маленький играет на полу, а ты проходишь мимо, то вся забота - не встретиться с ним взглядом, потому что и взгляд - вмешательство, и взгляд может превратить коня в палку, и не так-то легко совершить потом обратное превращение палки в коня.

20

Шестнадцатилетний молодой человек, весьма талантливый, послуживший мне прообразом для главного героя в повести "Мокрые под дождем", вывел такое правило жизни: "Чтобы что-нибудь придумать, надо что-нибудь узнать. А чтобы что-нибудь узнать, надо что-нибудь придумать", В шестом классе он изобретал ракеты и для того погружался в книги по баллистике, сочинял симфонии и для того изучал нотную грамоту. Любознательность душит воображение (зачем воображать, если знаешь?), она же дает ему пищу: воображение теснит любознательность (зачем знать, если можно придумать?), оно же заставляет ее работать. В свойствах воображения кроются все таланты, оно может быть художественным, техническим, музыкальным, пространственным. В ту сторону жизни и будем вести нашего ребенка, добиваясь одного: чтобы воображение было деятельным, чтобы оно работало.

А человек без воображения ужасен. Конечно, оно может быть добрым и злым, разрушительным и созидательным; но, как правило, человек с воображением больше расположен к людям, чем тот, кто лишен этого дара. Как я могу почувствовать боль другого человека? Ведь у меня ничего не болит. Но я могу вообразить чужую боль - и словно испытать ее. Лишь один грустный взгляд уловит человек, но его воображение, если оно живое, "в минуту дорисует остальное", и он переживает чужое страдание как свое, потому что страдание в воображении так же мучительно, как и реальное. Рождается то же самое чувство - это и называется точным словом "сочувствие". Человек не умом понимает, что другому плохо, а действительно страдает, потому что может вообразить, представить себе состояние другого. Человек без воображения на это физически или, лучше сказать, психически не способен.

Поэтому воспитатели так хлопочут о развитии детского воображения. Сказки, игры, рисование, лепка - все идет в ход, все необходимо, все дает свои фантастические плоды - способность фантазировать.

Говорят: "игра воображения", "работа воображения". Пусть у ребенка воображение побольше играет, тогда у взрослого оно будет работать.

21

Представим все сказанное на схеме:

ПОТРЕБНОСТИ

БЕЗОПАСНОСТЬ -- РАЗВИТИЕ

безопасность-Я -- природное

опасность-Мы -- орудийное

ПОТРЕБНОСТИ

ЛЮБОЗНАТЕЛЬНОСТЬ -- ВООБРАЖЕНИЕ

интерес к миру -- созидательное

интерес к человеку -- разрушительное

Каждое из этих свойств можно в свою очередь делить до бесконечности. Если атом неисчерпаем, то что же говорить о личности?

Но в общих чертах скажем, что в основе всех желаний ребенка, всех его отношений, всех его интересов лежит комплекс "потребности - дарования".

Воспитание, как видим, гораздо сложнее, чем проблемы "слушаться - не слушаться". Вместо того чтобы заботиться о нравственном здоровье ребенка - об удовлетворении его потребности в безопасности, о развитии его любознательности и воображения, то есть вместо того, чтобы влиять на желания ребенка до их рождения, мы, не думая об истоках и причинах, иногда воюем с результатами глубокой душевной работы, и, конечно же, эту войну проигрываем.

На счастье, природа предусмотрела наше бессилие перед желанием, родившимся от такой сложной комбинации причин, что ее и вправду не предусмотришь, - природа все это как бы учла, и поэтому существует механизм обработки человеческих желаний, шлифовки их и доводки до истинно человеческого уровня. После того как природа потрудилась, начинается собственный труд человека, душевный, умственный и духовный.

22

Душевный труд? Труд души? Душа? Мы на каждом шагу произносим это слово, оно в газетных заголовках, мы говорим о душевных людях и бездушных, но что душа?

Хорошо поэтам! Современный поэт может написать:

Душа - это сквозняк пространства

Меж мертвой и живой отчизн,

- и никто его, поэта, не попрекнет. А педагогу не то что "сквозняк пространства", само слово "душа" заказано - его нет в педагогических пособиях.

Что ж, вновь обратимся к Главному учебнику педагогики - к языку. Современный словарь частотности русского языка показывает, что слово "душа" и близкое ему - "сердце" (значение их примерно одно и то же) входят в число наиболее распространенных слов, это простые орудия нашей речи и нашего сознания - как же строить без них педагогику? Она получится бездушной, бессердечной.

Принято считать, что душа - весь психический, внутренний мир человека. Но, судя по языку, это не так. Пушкин постоянно разделяет понятия "ум" и "сердце". Мама Татьяны Лариной в свое время

...вздыхала по другом,

Который сердцем и умом

Ей нравился гораздо боле...

- а позже ее дочь будет пенять Онегину:

Как с вашим сердцем и умом

Быть чувства мелкого рабом?

Душа - не "я", не весь мой внутренний мир, существуют еще ум, память, способности - это другое. О душе говорят отстраненно, как о живом существе, отличном от меня: одно дело "мне больно", другое - "душа болит". Как "нога болит". Можно сказать: "я хочу", а можно - "душа моя хочет", "душа жаждет", "душа не принимает", "душа страдает", "душа радуется"...

Душа - что-то таинственное во мне: "куда-то рвется душа моя", "никак душа не успокоится", "как-то тяжело на душе", "словно камень на душе".

И что-то бездонное в своей таинственности: "в глубине души", "в дальних уголках совей души", "из самой глубины души"...

И что-то своевольное, собственной волей наделенное: душу нельзя поработить, принудить. Человека можно заставить делать что угодно, а душу его не приневолить.

И что-то искреннее, необманное, выражающее суть человека: от чистого сердца, сердечно... "Душевно вам предан", - говорили в старину. О хитром говорят иногда с одобрением: "Задним умом крепок", о двоедушном же - только с отвращением. Хитрить - непредосудительно, "кривить душой" - нельзя. Предполагается, что душа - это правда человека, непродажное, неподкупное. Продается сила, продаются плоды ума и таланта, но с презрением, со страхом говорят: душу продал...

Самое дорогое, таинственное, бездонное, своевольное, искреннее, непродажное - такими качествами наделена в нашем сознании душа человеческая, душа живая, "заветный клад и слез и счастья".

Что же она такое, если не вся психика и не ум?

Вслушаемся в ряд выражений: "всей душой желаю", "всей душой чувствую", "всей душой люблю", "всей душой надеюсь", "всей душой благодарю", "всей душой ненавижу", "всей душой страдаю", "всей душой радуюсь".

Но нельзя сказать: "всей душой думаю". В уме и в душе производится разная работа, ее и нужно разделять, чтобы учить детей и той и другой.

Вот что такое душа - это желания человека, чувства, вера, надежда, любовь в их единстве. Можно говорить научным языком: "эмоционально-волевая сфера", но можно - душа, сердце.

Это чрезвычайно важно для воспитания - что душа понимается как цельное: душа болит, жаждет, хочет, страдает, принимает, радуется. У нее свои, характерные для нее свойства: в чистой душе не появится низкое желание, в слабой душонке редко благородное чувство. Цельность души, устанавливаемая из опыта народом-педагогом, народом-психологом, как раз и делает невозможным воспитание по модели "сад-огород" - прививать какое-то одно чувство в отдельности.

Воспитывать можно только всю душу в целом.

Мама беспокоится: что делать? Сын растет жадным, ни с кем не поделится, отнимает игрушки у других детей. Но ничего с этой жадностью не сделаешь. Если мальчик и в остальном плох, то не с жадностью надо бороться, она лишь симптом. Если же растет добрая душа, то ничего страшного, станет постарше и не будет жадничать.

23

Вот одна из первых причин неудачного воспитания: мы мучим сердце маленького ребеночка, даже и не думая о том, что у него есть сердце, душа, личность. Нам кажется, будто у ребенка одни только физические чувства, а на самом деле у него с рождения есть внутренний мир, который состоит из одних только желаний-чувств. Не маленький кричит в наших руках, а душа в ее чистом виде: комок желаний, комок чувств.

Пока мы беспокоимся об умственном развитии ребенка: умный? глупый? вундеркинд? - в это самое время идет не замечаемое нами быстрое развитие чувств, способности верить и надеяться, оформляется душа человеческая. Жан Жак Руссо первым указал на это важнейшее для воспитателя обстоятельство, когда заметил, что чувствовать он научился раньше, чем думать, и так бывает со всеми людьми.

Еще ни мыслишки в головке ребенка, еще никакого "я", но он живой и, следовательно, желает и чувствует. Да еще как! Вы посмотрите на эти слезы по щекам - только чувство такой силы, какая нам недоступна, может их вызвать. Когда же маленький начинает понимать нашу речь, значит, душа его сложилась. Человеческий мозг, в отличие от машинного, без души работать не может. Разум и память включаются лишь после того, как природа в основном закончит работу над фундаментом психики, потому что, мы видели, внутренний мир существует лишь как мир направленный. Мысль, говорил Л.С.Выготский, рождается не из другой мысли, а в эмоционально-волевой сфере.

Войдем усилием памяти так далеко, как сможем, вспомним первые проблески своего сознания, и каждый обнаружит, что он и в ту пору был примерно тот же человек, что и сегодня. Чувства созревают, душа зреет, но она одна на всю жизнь, в ней подлинная суть человека. Поэтому она так дорога ему: "Не стой над душой!"

Все знают, что первые пять лет, а по другим представлениям, первые три года - самое важное время в истории человека. Но почему? Не потому, что в эти годы человек получает столько-то процентов информации, хватит нам все мерить информацией, а потому, что в эти годы складывается самое ценное, самое важное, что определяет всю его жизнь: складывается его душа. Всякое новое чувство после этих лет удивляет нас именно своей новизной - и много ли их, таких новых чувств? Все основные известны с детства.

Оттого душа - самое дорогое: с рождения, еще до ума образовалась она во мне, в виде самых первых, простейших желаний возникла и живет во мне.

Оттого душа - таинственное: я не знаю, как появляются во мне желания-чувства.

Оттого душа и своевольна: не принудишь любить или хотеть, не заставишь верить или страдать.

Нам кажется, что ребеночек наш ничего еще не понимает (он и вправду не понимает умом), мы обращаемся с ним бесцеремонно, мы заняты кашей и пеленками, мы спорим, надо ли соблюдать режим, мы взвешиваем ребенка каждый час, мы шлепаем его, когда он капризничает, для нас ребенок еще матрешка, которую можно вертеть и так и эдак: но вот он стал старше, вот он стал понимать нас, вот мы разделались с кашами и пеленками, и тут мы являемся, "воспитатели", и торжественно приступаем к воспитанию. В тот самый момент, когда оно практически закончено, мы, спохватившись, начинаем бороться с недостатками, "корчевать" их и прививать "полезные" качества, не подозревая, что поезд ушел и что те самые недостатки, с которыми мы теперь всю жизнь будем самозабвенно бороться, мы сами же и внедрили в душу ребенка, когда она развивалась и складывалась.

24

Цельность души, цельность внутреннего мира, которую и современные психологи называют таинственной, все-таки должна быть объяснена.

В самом деле, разве может быть во внутреннем мире человека нечто рядоположенное: это, это а еще и это? Чувство. Желание, а еще и воля? Хотя бы потому так не может быть, что речь ведь идет о явлениях нематериальных, не занимающих пространства. Следовательно, не может быть никакого "рядом". Не три ручья, не плетение из трех ниток и даже не смешение трех красок, а нечто одно, одно! Чувства, воля, ум - словом, все, что мы приписываем нашему внутреннему миру, если оно и существует, то лишь как разные характеристики одного и того же движения. У машины есть мощность, максимальная скорость, расход бензина и множество других свойств. Они не существуют материально, их нельзя потрогать, нельзя сложить, как кубики, и разложить по полкам, но тем не менее они есть.

Так и душа живая, в глубине которой рождаются желания. Мы проследили, как они появляются из потребностей-дарований, это основание оси "нужда - цель", нужда; но нужны гораздо большие усилия для того, чтобы понять, как выбираются цели, как родившиеся желания получают определенное направление и содержание.

Совершенно очевидно: чтобы появилось желание чего-то, я должен знать, что это "что-то" есть, существует, или хотя бы верить, что оно есть. Я должен также иметь определенную надежду, что это "что-то" будет получено, что такая возможность есть. Другими словами, я должен во что-то верить и на что-то надеяться.

Во внутреннем мире нет никакого "материала", в нем лишь то, во что человек верит. Верит он, что в мире есть красота и честность, - это есть и в его внутреннем мире. Не верит - совсем другой мир в нем. Вера - своего рода материал, из которого выстроен внутренний мир. Надежда - его план, маршрут его движения. Нет веры - желания не рождаются, нет надежды - желания угасают.

Вера и надежда не то, что чувства, воля, мысли, - это какое-то иное, отличное от других свойство души, на которое почему-то обращают гораздо меньше внимания, чем на чувства и на волю. А между тем именно от способности верить и надеяться полностью зависят и чувства, и воля - полностью.

До недавнего времени в представлении многих людей слово "вера" связывалось с понятием "вера в Бога", и это неудивительно: на протяжении веков вся сфера нравственности находилась в ведении религии, и все понятия, которыми только и можно выразить духовно-нравственные идеи, носят религиозную окраску: "дух", "душа", "любовь к людям", "вера", "надежда", "милосердие".

В реальной жизни, в реальной речи и, значит, в реальном нашем сознании слово "вера" на каждом шагу используется в его нерелигиозном значении.

Мы говорим: "вера в победу", "вера в людей", "вера в будущее", "вера в жизнь", "вера в искусство", "вера в свое мастерство". Вот в газете важное государственное постановление, и в нем говорится о вере в историческую правоту нашего дела.

Мы говорим: "я верю в себя, в свою судьбу, верю в удачу"; девушки, обманутые молодыми людьми, обычно жалуются: "он подорвал мою веру в людей!" - и это действительно зло. Вера в людей - большая ценность, на нее посягать нельзя.

Мы говорим: "я верю в него", "я верю, что он станет большим художником", "я верю в его талант", "я поверил в него" или, наоборот, "я разуверился в нем".

Мы говорим: "доверие к людям", "возлагать доверие", "оправдать доверие", "спасибо за доверие", "доверенное лицо", "доверенность", "вызывает доверие (или недоверие)", "потерять доверие". Торговых работников могут уволить с работы "в связи с утратой доверия".

Мы говорим: "уверять", "твердая уверенность", "уверенный" или "не уверенный в себе".

Есть лишь одна область, где понятие "вера" не исследуется и не встречается, а именно та, где оно должно быть одним из центральных - область педагогики, область воспитания детей. В этом, на мой взгляд, одна из серьезных причин неудач в воспитании. Чувство было признано после ума и воли, вера же и надежда не признаны до сих пор.

Вера, надежда, любовь - не просто поэтический набор, это первая забота каждого воспитателя, а может быть, и единственная забота. Представим себе человека, который ни во что не верит, ни на что не надеется и ничего, никого не любит. Это строгое описание мертвой или, лучше сказать, парализованной души. Так бывает после большого несчастья или при несчастном воспитании, когда родители делают из своих детей душевных паралитиков.

Почти все, если не все трудности с детьми и подростками связаны с тем, что ребята не доверяют взрослым, не верят их словам, недоверчиво относятся к их ценностям, а то и вообще ни во что не верят. Воспитывать таких детей практически невозможно: они бессердечны и не знают пределов безжалостности. Они не понимают наших слов не потому, что глупые или упрямые, а потому, что у них нет чувств, нет способности не только сочувствовать, но и просто чувствовать. Чувство и вера связаны между собой. Без веры и надежды чувства нет.

25

Вера дается нам разными способами. Она приходит с очевидностью: эта штука есть стол, что ж тут не верить. Она приходит в результате опыта или доказательства: дважды два - действительно четыре, сумма углов треугольника равна двум прямым, это можно доказать, и я в это верю.

Но есть утверждения, которые невозможно ни опровергнуть, ни доказать. Молодая девушка шлет записку на лекции: а есть ли на свете любовь?

Как ей докажешь? Примерами? Логическими доказательствами? Но их нет, да и не понимает она логику. Остается одно: верить в любовь! "Ты должна верить!" - говорит ей лектор, и девушка удивляется. Она не привыкла к слову "верить", она думает, что все на свете подлежит доказательству, а что не доказано - того и нет.

Там, где есть или может быть противоречие, где возможны альтернативные знания (назовем их так), там совершенно необходима вера. Она же лежит и в основе убеждений. Убеждения - это знания, соединенные с верой в них. Убеждение - знание, способное выдержать критику, устоять под напором альтернативных, противоположных взглядов и фактов.

26

Постоянный спор: как чувства влияют на знания? Как знания действуют на чувства?

Знания и чувства связаны верой. Она как трансформатор, она вроде бы и чувство ("горячая вера"), вроде и знание. Для того чтобы человек действовал, ему нужна вера в свои силы, в свои действия, в мир, который его окружает. В людей, с которыми он сотрудничает или встречается. Знание нужно человеку для укрепления его уверенности в успехе своих действий. Если я знаю, что у меня ничего не получится, то ведь и желание действовать не появится. Желание возникает лишь тогда, когда есть какая-то надежда на его исполнение.

Страшно вымолвить в наш век разума, но душе человеческой нужна вера, а не разум. Разум современному человеку нужен именно для того, чтобы он, человек, был в состоянии верить.

Известно старое изречение средневекового церковника: "Верю, потому что абсурдно". Современный человек говорит: "Верю, потому что отвечает разуму". Но - верю. Все равно - верю! Разум убивает слепую веру, но именно необходимость верить заставляет человека думать.

Кто меня враждебной властью

Из ничтожества воззвал,

Душу мне наполнил страстью,

Ум сомненьем взволновал?

Вера и сомнение волнуют душу и ум, как страсть. Со-мнение - два мнения, альтернатива. Сомнение требует выбора, успокоения - его дает знание и вера в него, убеждение; но вновь появляется сомнение... Внутренний мир словно пульсирует: вера - новое знание - сомнение - вера - сомнение - новое знание - сомнение - вера... - и так пока человек живет и развивается. Лишь только пульсация "вера - сомнение - знание" прекратилась, останавливается и развитие. Не случайно ведь любимым девизом Маркса было "подвергай все сомнению". Зачем? Чтобы укрепилась вера в знания, укрепились убеждения. Подвергай все сомнению не для того, чтобы во всем сомневаться, а для того, чтобы твердо верить в то, во что веришь, чтобы вера сохранилась, чтобы всегда мог ответить на вопрос: "Во что ты веришь?"

Так разум входит в самую сердцевину души. Не только по обычным нашим представлениям: мол, есть чувства и есть господствующий над ними ум; нет, и в самом истоке чувства тоже разум - составная часть веры. Верю или не верю - вот пресс разума на чувства.

27

Я расспрашивал людей об осени 1941 года. Одни говорят: "Мы верили в победу", другие: "Мы знали, что победим". Что же это было - знание или вера? И то и другое.

Знание - отражение жизни и вера - отражение жизни, и так они соединяются: знаю, потому что доказано, верю, потому что доказано, знаю, потому что верю, знаю и верю.

Знания не действуют на чувства, они из разных материй сотканы, знание - отражение, а чувства - волнения. Но есть вера, своего рода трансформатор, преобразующий умственную энергию в душевную и обратно. Разум действует на чувства не прямо, а через веру, поэтому и возможны расхождения разного рода: можно не знать, но верить или знать, но не верить. Ум и сердце - лед и пламень, их не соединить, и кажется, будто человек непременно должен конфликтовать сам с собой. Он и действительно конфликтует, как только теряет веру, как только ломается передаточный механизм между умом и сердцем и они превращаются в чистый лед и чистое пламя - все разваливается, сгорает, погибает. Человек становится бессильным, и можно точнее объяснить, почему.

В опытах доказано, что люди наиболее активны, когда вероятность успеха составляет примерно пятьдесят процентов. Человек всегда стремится именно к такой деятельности. Отчего бы это? Потому что деятельность, где "пятьдесят на пятьдесят", требует веры в успех и в то же время позволяет верить в него. Человек ищет такую деятельность, чтобы и для души был труд - труд веры, иначе работа становится механической, бездушной. Если вера не нужна (сто процентов успеха гарантировано) или она невозможна (ожидается сто процентов неудачи), то нет охоты работать, не происходит мобилизации внутренних сил, и человек действует не лучшим способом. Привяжите здоровую руку к телу - она отсохнет. Лишите человека возможности или необходимости верить - высохнет его душа, потому что вера - функция души, как и любовь, как и воля, как физическая работа - функция руки. Высохнет душа - нет веры, нет надежды, нет и добрых чувств - любви. Откуда же им взяться? Бревно бревном человек, не верящий ни во что. С ним не то что в разведку - и за стол лучше не садиться.

"Поверить - значит удесятерить свои силы", - сказал один французский психолог; и понятно, отчего так: чтобы появилось желание - надо поверить в возможность его исполнения.

Вера в правду, в людей, в жизнь соединяет, собирает внутренний мир человека. Нет - все распадается, и сразу появляется необходимость в механизмах принуждения, внутреннего и внешнего. Это знает каждый учитель, каждый руководитель предприятия, каждый, кому хоть раз в жизни приходилось побуждать к труду другого человека или хотя бы самого себя. Руководить - это прежде всего вселять веру в успех. Воспитывать - значит вселять в ребенка веру в успех.

Пока ребенок маленький, я не могу действовать на его ум, потому что ума еще нет. Но я могу своим умом действовать на его веру в мир, в справедливость, доброту, надежность. Ведь ребенок приходит в мир, ни в чем не сомневаясь, приходит не знающим, а верящим, доверчивым существом: "Доверчив, как ребенок..." Насколько проще путь укрепления веры, чем тот, которым мы идем: сначала мы сами веру подрываем, потом начинаем развращенного нами ребенка "воспитывать".

И как же он негодует, маленький, как морщится, как злится, как орет, когда мы в первый раз суем ему, голодному, пустышку в рот! Как он ее выплевывает - в другой конец комнаты летит! От голода он кричит не так, это он от возмущения, и если бы он мог подняться в кроватке и сказать все, что он думает, то он встал бы и с пафосом воскликнул:

- Что же вы делаете? Всю мою веру в жизнь растоптали!

У Вальтера Скотта в знаменитом его романе "Квентин Дорвард" есть такая сцена: юный Дорвард встречается с цыганом и спрашивает, какой веры тот придерживается. "У меня нет религии", - ответил цыган. "Дорвард отшатнулся, - пишет Вальтер Скотт. - Он слышал о сарацинах и об идолопоклонниках, но ему никогда и в голову не приходило, что может существовать целое племя, не исповедующее никакой веры".

Позже оказалось, что у цыгана есть вера такой силы, какая и не снилась юноше-католику: цыган верит в свободу, он даже в тюрьме свободен, верит, что душа свободна, и готов ради этой своей веры на смерть и на мучения.

Но наивный Дорвард совершенно прав в своем изумлении! "Племени", которое ни во что не верит, действительно не может существовать, потому что и в прежние времена, и до прежних, и во все времена душа без веры мертва, воспитание без веры невозможно, как невозможна победа на войне без веры в победу. Кстати сказать, война, в которой победа очевидна, то есть война с заведомо слабым противником, несправедливая война деморализует солдат. Вот же знают, что победят, - а упадок морали, потому что мораль тесно связана с верой. Всюду, где одно только знание, где вера потесняется, там падает мораль. Моральный уровень человека прямо пропорционален его вере в высшие человеческие ценности, в правоту и победу своего дела.

...Для сердца нужно верить.

Душе человеческой необходимо верить, как сердцу - биться.

28

"Для сердца нужно верить!"

Но мы и слова такого не вводим в сознание наших детей - "вера", мы пытаемся все построить на доказательствах, будто жизнь - математические теоремы: "Докажи!" - пойди докажи, что людям надо сочувствовать! Если все "докажи", если чего не докажешь, того и нет, то ничего нет - ни правды, ни любви, ни совести, ни жалости. Одни теоремы.

К тому же мы и альтернативные знания подаем как абсолютные. Нет спора, нет момента победы, нет и убеждения - и нужды в убеждениях.

Человек мыслит в категориях, и когда в его сознании нет категории веры, то он не придает значения своей вере, не прилагает сознательных усилий для укрепления своих убеждений. А ведь надо научить маленького человека трудом души поддерживать веру, не впадать в безверие, не падать духом.

Мы знаем, а вскоре и наши дети узнают, что в действительности добро вовсе не всегда и не сразу побеждает зло. Вера живет в нас вопреки ближайшей очевидности. Если бы добро всегда и на глазах побеждало, оно и не называлось бы добром. Но вера не дается легко, она требует постоянной затраты душевной энергии, она сама есть непрерывный труд.

Вот какая сказочная история произошла со сказкой о Красной Шапочке. Французский писатель Шарль Перро сочинил ее вовсе не для детей, а в назидание молодым девицам - не доверяйте, мол, мужчинам, и кончалась сказка трагично: волк съедал и бабушку, и Красную Шапочку. Но сказка понравилась, стала народной, ее рассказывали детям - и сам собою появился новый конец: прибежали охотники, убили волка, разрезали ему брюхо, и бабушка с внучкой выходят на свет живые и невредимые, даже шапочка не потерялась.

Подумать только - что за нелепость! Разрезали живот и вытащили живую бабушку. Но люди не особенно утруждали себя выдумкой - лишь бы добро победило, иначе рассказывать сказку детям нельзя. Иным детям и волка жаль, тогда мама рассказывает, что пришел доктор и зашил ему живот.

У одного маленького мальчика, ученика Павлышской школы, арестовали отца. На следующий день дети стали дразнить мальчика. Его учитель, Василий Александрович Сухомлинский, писал потом, что лишь мгновение было дано ему, но он нашел выход:

- Кто у Петрика папа? - спросил он. - Стекольщик! А в тюрьме тоже есть окна! Вот папу Петрика и повезли вставлять стекла в тюрьме.

Мальчик с благодарностью посмотрел на учителя.

Когда рассказываешь эту историю, ее обычно встречают с одобрением, но каждый раз находятся и возмущенные: "Разве можно обманывать детей? Детям надо говорить всю правду!"

Есть родители, которые чуть ли не с колыбели стараются не упустить случая указать сыну: "Вот видишь, как дурно люди поступают? Видишь, какие негодяи? Видишь, что творится?"

Под словом "вся правда" иногда понимают лишь дурное о мире, о жизни. Ребенок постепенно привыкает к мысли, что "правда" - это что-то несправедливое. Та правда, которую мы, взрослые, добываем в тяжелых душевных трудах, в жизненном опыте, в борьбе, совершенно не по силам ребенку, потому что сама наша борьба входит в понятие правды, а ребенок на нее не способен. Гаврош знал всю правду, но он мог сражаться на баррикадах, и много мальчиков и девочек совершили изумительные подвиги в Гражданскую войну и в Отечественную, когда они могли не только знать тяжелую правду, но и бороться за нее. Если же "правда" на уровне разговоров, то вырастают невыносимые дети, у них в голове полный хаос, соединенный с пустым самомнением.

Как надо не любить ребенка, не чувствовать его души, чтобы хоть словом, хоть движением поколебать слабую еще веру в красоту мира, в добро!

Укрепить веру ребенка в силу добра и правды не так легко, как кажется. Приходится тщательно оберегать его от многих разговоров, естественных в среде взрослых: дети слишком восприимчивы и принимают все близко к сердцу. Мать с пятилетним сыном пошла к приятельнице, в разговоре взрослых промелькнуло слово "война", и у мамы при этом было озабоченное лицо. Просто обсуждали сегодняшние газеты, а мальчик в страхе, мальчик не может уснуть, он боится войны.

Представим себе: вот зло, вот родители, вот ребенок. Родители не могут представлять зло как добро, не могут и скрывать зло. Они могут лишь одно: быть источниками добра, источниками доброго взгляда на мир. Насколько это им удастся, настолько и будут их дети добрыми. Чем больше зла окружает ребенка, тем больше душевных сил приходится тратить, чтобы противопоставить ему добро.

От всего ребенка не оградишь, но будем хотя бы внимательны!

Я пришел в гости, рассказываю товарищу о неприятностях в своих делах, кого-то ругаю. Хозяин выпроваживает шестилетнего сына и осторожно говорит мне: "Слишком много отрицательной информации..." И мне стало стыдно за то, что я так дурно вел себя при ребенке.

29

Когда ребенок вырастает, он идеализирует жизнь, он судит ее по высшим мерам справедливости; и вера в добро, внушенная в детстве, претерпевает серьезные испытания в раннем юношеском возрасте.

Примем этот кризис по возможности спокойно - он не вечно будет продолжаться. Вернется и здоровье. Не бывает так: прожил жизнь и не чихнул. И духовное развитие не может быть совсем безболезненным. Но чем больше подростка питали в его детстве любовью, чем больше вокруг него ценили правду, человеческий труд, тем легче справляется он с кризисом, и вера его в добро, быть может и пошатнувшаяся, укрепляется, укореняется в душе и становится мировоззрением. Но одно дело, когда новые знания, новое видение мира приходит к человеку, способному верить, а другое - когда новые впечатления ложатся на пустоту, когда душа мертва. Как же ей справиться с кризисом? Скепсис, сомнения необходимы, но вопрос в том, на что они ложатся - на веру, на способность верить или на пустоту?

Иные родители до того боятся будущих разочарований, что не дают своим детям и вовсе почувствовать очарование мира, очарование жизни на этой земле, да еще при этом они уверены, будто действуют в интересах ребенка: "А иначе он испытает разочарование". Называется - уберегли... А что уберегли? Ничего!

Естественный путь воспитания: от детской слепой веры в добро, внушенной родителями и воспринимаемой как нечто бесспорное, - через кризис, через сомнения, через споры, через собственные поиски правды в людях, в жизни, в книгах - к научному мировоззрению, глубоким и стойким убеждениям.

Мы не всегда в состоянии помочь нашему ребенку, не на все его вопросы ответишь сразу. Как не можем мы пойти работать вместо выросшего дитяти или пойти вместо него служить в армию, так не можем мы пройти вместо него трудный путь духовной эволюции, духовного развития. Наследством, которое мы ему оставляем, пусть распорядится сам; но нас будет утешать мысль, что мы все-таки оставили ему это наследство, снабдили его всем необходимым в дорогу и главное - верой в правду и добро.

В идеале юноша должен выйти из критической поры своего развития с убеждением, что он для того и идет в жизнь, чтобы сделать ее лучше. И не свою жизнь сделать лучше, а жизнь своего народа! Он должен выйти в жизнь с высокой общественной целью - не имея ее, человек рано или поздно погибает душой.

Только силы веры, любви и надежды бесконечны, все другие силы рано или поздно иссякают. И только в детстве можно дать ребенку эти бесконечные силы.

30

Я иду с Матвеем из детского сада, и он спрашивает о старшем своем брате:

- А может быть, мы его сейчас встретим?

Он очень любит его. Он хочет увидеть его сейчас же, на улице.

- Нет, он не встретится, он дома. Я уходил, он дома был, - говорю я.

Матвей останавливается и смотрит на меня с изумлением. Он ораторски протягивает руку ладошкой вверх и трясет ею, объясняя мне, глупому, такую простую вещь:

- Ну я же сказал "мо-ожет быть"!

Когда я поумнею? Даже маленький мальчик понимает, что такое надежда, а я?

Надежда - стойкость сердца. Как придет она к ребенку? Как научить его надеяться на лучшее, ждать лучшего и в любых несчастьях не отчаиваться? Надежда - добродетель; отчаяние всегда считалось не бедой, а грехом. Не смей терять надежду!

Надежда связана с бодростью и весельем. Ее порождает бодрый и энергичный, веселый тон домашней жизни.

- Во что ты веришь? - строго спрашивает человека мир.

- На что я могу надеяться? - тихо спрашивает человек у мира.

Вырастая, человек сначала надеется на родных, на свой дом, потом постепенно он начинает надеяться и на свои силы, потом - только на свои силы. Но всегда обращается он с надеждой к гармонии мира, к красоте, всегда надеется, что мир не будет жесток к нему. Надежда на что-то, на "авось" считается легкомысленным свойством. Но как вынес бы человек все страдания, если бы не было у него надежды на лучшее, пусть даже случайное лучшее - надежды на "авось"?

Никогда не будем оставлять детей одних! Особенно если им трудно, если они запутались. Неприятности в школе, ссора с учителем, ссоры с товарищами, денежные затруднения подростка, любовные неприятности, сердечные мучения - не оставим детей одних, не будем переходить на сторону их противников, даже если дети не правы. Не будем пользоваться моментом, чтобы произнести торжествующе: "Я же тебе говорил? А кому я говорил? Я тебя предупреждал?!" Пусть дети надеются на нас, пусть не отчаиваются. Дети склонны к надежде, чувство безопасности подводит их, а мы, взрослые, склонны эти надежды разрушать: "На что же ты надеялся?" - говорим мы скептически запутавшемуся в школьных делах сыну.

Осторожнее. Хуже будет, если сын перестанет на что-нибудь надеяться.

Способность надеяться взращивается в детстве и становится душевной силой человека. Надежда живет в глубине души, она часто бывает тайной ("тайные надежды", "втайне надеялся"). Надежды хранят, надежды лелеют, надежды тешат, надежды даже ласкают. Надежда - последнее, что есть у человека. "Оставь надежду всяк сюда входящий" - надпись над входом в дантовский ад. Жизнь без надежды - ад.

Маленький, грудной еще ребенок кричит в своей кроватке, зовет маму, она на кухне, она слышит, она по голосу чувствует, что ничего страшного не случилось, и она... не торопится. Она заканчивает свои дела, потом идет к сыну, но без упреков - чего, мол, кричишь, слышу! - нет, она идет с повинной:

- Ты меня зовешь, а я не иду? Мама плохая, не сразу пришла!

Но и другой раз мама не торопится. Так она обучает Матвея первой детской добродетели - терпению и надежде. Надо обождать, перетерпеть, помощь придет, обязательно придет.

Этот эффект "отсроченного эха" довольно важен в воспитании.

Мама троих сыновей, двух больших и одного малыша, удивляется, отчего маленький, в отличие от старших, растет себялюбивым и капризным человеком. Рассказываю ей об эхо-эффекте, и она, подумав, говорит:

- А ведь правда... Те двое как росли? Все кругом были заняты. А маленький? Чуть заплачет - сейчас же семь человек бегут, и я впереди всех.

А надо дать ребенку возможность потрудиться душой - потерпеть.

Во всех приключениях - упал, ошибся, порезался, обжегся - мы говорим: "Ничего, до свадьбы заживет". Вот это "ничего", "все будет хорошо", "вот увидишь, все обойдется", "не горюй", эта сердечная бодрость и рождает тягу к лучшему, уверенность, но не самоуверенность.

31

Две противоположные задачи перед нами: научить ребенка надеяться на жизнь и научить его надеяться на себя самого. Это не должно быть открытием разочаровавшегося в людях взрослого человека: "Я понял - надеяться можно только на себя". Ребенок должен в детстве привыкнуть к мысли, что ни от кого не надо ждать помощи.

Общий фон надежды создается в семье, когда хоть кто-нибудь, хоть один человек вносит в семейную атмосферу бодрость, не дает унывать, поднимает настроение:

- Не горюй! Не вешай нос! Не унывай! Не бойся! Не пищи! Все перемелется! До свадьбы заживет! Будет и на нашей улице праздник!

В языке великое множество таких оборотов и поговорок, надежда - необходимейшее средство существования.

Конечно же, надежда укрепляется, когда ребенок растет в окружении надежных людей: сказал - сделал, обещал - выполнил, а если отчего-то не выполнил обещанного, то человек чувствует себя виноватым, огорчается не меньше обманувшегося в своих надеждах.

Дети сами-то существа ненадежные. Они обещают от всей души, а там глядишь - заигрался, замечтался, завозился, не хватило терпения. Как и в других подобных случаях, получается лучше, если мы и не надеемся на них, объясняя свое отношение тем, что от маленьких нечего ждать, что надежность - дело взрослых. В ту пору, когда дети еще хотят быть похожими на взрослых, мы все добродетели преподносим детям как особое, почетное свойство взрослости:

- Давай поторопимся, нас Анна Григорьевна ждет у метро. Тебе можно опаздывать, ты маленький, а я - взрослый, мне нельзя, взрослым нельзя опаздывать.

Но ребенок растет, у него трудные дела в школе, и взрослые, увы, ведут себя совсем не так, как должно вести себя взрослым. Придется время от времени вести такие беседы:

- А на что ты надеялся? А почему ты сам не сделал? А почему ты думаешь, что Елена Васильевна непременно должна быть доброй и справедливой? Разве мы заключили договор, что в нашей школе все будут справедливы к тебе? В следующий раз будь расторопнее!

Да, приходится и так: "Ни на кого не надейся" - иначе придется всю жизнь играть в нудную игру под названием "Кто виноват?". И тут же говорим:

- Не унывай, не бойся, не обманут! Все будет хорошо.

Можно лишь повторить: потому и труд, что приходится преодолевать очевидное, потому и труд души, что умом с такими задачками не справиться. Ум не терпит противоречий, а душа только противоречиями и живет.

Негладкая дорога человеческая жизнь - то падаем, то побьют нас, то отнимут дорогое, то расшибемся, то унываем, то теряем веру или цель, а то покинет нас и надежда. Чем сложнее духовная жизнь человека, тем глубже его сомнения, страшнее отчаяние. Самые великие люди знали такие минуты:

Дар напрасный, дар случайный,

Жизнь, зачем ты мне дана?

Иль зачем судьбою тайной

Ты на казнь осуждена?..

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Цели нет передо мною:

Сердце пусто, празден ум,

И томит меня тоскою

Однозвучный жизни шум.

Как всегда, у Пушкина совершенно точный психологический анализ. Отчаявшийся человек... Обратим внимание, с чего поэт начинает перечень: с цели. "Цели нет передо мною". Нет цели - пуста душа - пусто сердце, и нет работы уму.

И совершенно точное, современное описание: однозвучный шум (и термин-то кибернетический: "шум"!) - отсутствие значащей информации. Все серое, все тоска.

Над этими строчками стоит дата: "26 мая 1828". Посмею предположить, что позже, когда родились дети, Пушкин не мог бы написать о жизни "дар напрасный, дар случайный", "цели нет передо мною", хотя ему приходилось очень плохо.

Трудно, баюкая младенца, провидеть его жизнь; трудно, гуляя с неповоротливым малышом в валенках и шубе, думать о том, какие мы ему даем силы, - кажется, что дети отнимают все силы у нас. Но ведь наша надежда на лучшее идет от детей, и мы должны вернуть ее детям.

32

Когда старший брат уходил на занятия, Матвей попросил его:

- Купи мне шоколадку, а?

Старший обещал, и вечером, когда он вернулся, маленький бросился к дверям:

- Принес шоколадку?

Старший огорчился:

- Забыл! Я плохой, я очень плохой, я забыл, не принес!

Я многих спрашивал, рассказывая это "чудо о шоколадке": что будет дальше? Никто не угадал.

- Да нет же, не купил, забыл, я плохой, - повторял старший.

А Матвей пошарил в сумке с книгами и протянул пустую ладошку:

- Видишь? Ты принес, ты хороший! - И побежал к своим игрушкам.

Позже старший сказал: "Я впервые понял, что такое любовь".

33

Что ж, и нам предстоит понять, что такое любовь.

Любовь и совесть правят миром... Откуда берется любовь? И почему ее так не хватает?

Вслушаемся: для обозначения таких разных явлений, как вкус, слух, осязание, зрение, обоняние - с одной стороны, и радость, гнев, презрение, счастье - с другой, мы пользуемся одним и тем же словом "чувство". "Органы чувств" и, скажем, "чувство негодования".

Отчего так? Отчего одно слово, а не два? Наверно, оттого, что за ним скрыто одно действие. Чувствовать - значит воспринимать, слышать, чуять, замечать, обнаруживать, выделять из других явлений, не вызывающих чувства. Чувствую жару, холод, прикосновение. Но чувствую и гнев, радость, чувствую желание...

Вот и ответ на вопрос о том, что такое внутреннее чувство, переживание, волнение. Я чувствую явления внешнего мира - для этого органы чувств. И точно так же я чувствую явления внутреннего мира, то есть желания. Чувствую желания.

Всякое явление, всякий факт, всякая вещь, всякий человек - решительно все вызывает одно из двух желаний:

желание-да - приблизить, приблизиться, сохранить, продолжить, увеличить, объединить, объединиться, сделать, создать;

или желание-нет - отдалиться, отдалить, прекратить, ослабить, разрушить, уничтожить.

Желание-нет рождается безопасностью-Я, необходимостью отстоять ценности, взятые под охрану.

Желание-да рождается из безопасности-Мы, из необходимости сблизиться, объединиться, сделать, дать.

Душа - это желание. Система желаний, или, можно сказать (и говорится в психологии), система отношений. А чувство - это не что-то "рядом", не что-то сопровождающее желание, нет, чувство - это сила желания. Подобно тому как рука ощущает теплое, горячее, обжигающее, так и внутренним чувством я ощущаю лишь то, что касается меня, вызывает желание-да или желание-нет той или иной силы.

В этом и заключается таинственная цельность души: вера и надежда порождают желание, а чувство - ощущение его силы. Нет отдельно желания, отдельно чувства. Чувство - характеристика желания. Воспитывать чувства - значит воспитывать желания, и наоборот. Культура чувств и культура желаний - одно и то же.

Прислушаемся: от слова "ум" - "умный", от слова "сила - "сильный", от слова "красота" - "красивый". А от "чувства" - "чувствительный"? "чувственный"? Нет, не то. От слова "чувство" два прилагательных. От "ума" - умный, от "силы" - сильный, а от "чувства" - добрый или злой, потому что совершенно не все равно, какие чувства преобладают в душе человека.

Но тогда уж заодно и заметим, что словом "чувство" в русском языке называется любовь. Говорят: "я к нему питаю чувства", "он у меня не вызывает никаких чувств", "ответное чувство", "огромное чувство" - и можно не добавлять, какое именно.

Все чувства - любовь или нелюбовь, но именно прекраснейшее из них называется чувством. У любви свои ступени: интерес, увлечение, любовь, страсть. А у нелюбви - раздражение, отвращение, ненависть, страх. Можно выстроить такие цепочки:

ИНТЕРЕС - УВЛЕЧЕНИЕ - ЛЮБОВЬ - СТРАСТЬ

ВНИМАНИЕ

РАЗДРАЖЕНИЕ - ОТВРАЩЕНИЕ - НЕНАВИСТЬ - СТРАХ

Все начинается с внимания; затем возникает интерес или раздражение, то есть желание избавиться от предмета, от занятия, от человека. Интерес может перейти в увлечение, в любовь, в страсть или пристрастие, а раздражающее нас начинает вызывать отвращение, ненависть и даже страх, если от него не избавиться.

Внимание растет, вызывает желание, становится чувством, пока не завладеет всей душой и не выйдет из-под контроля разума: "безумная страсть", "безумный страх". Страсть и страх сливаются: "страсти-то какие", "страсти-ужасы", "умер от любви", "умер от страха". Страх и любовь - антиподы, но они могут соединяться. Онегин для Татьяны "мил и страшен", а в сцене у фонтана в "Борисе Годунове" Пушкин дает клиническое описание человека в страхе - и это же описание влюбленного, у которого стесненное дыхание, непреодолимый трепет, потеря дара речи, замутненное сознание. Сильное чувство берет верх над волей человека и потому вызывает страх, такой же притягательный для людей (а для детей особенно), как всякая опасность.

От любви все добро в мире. Это сила жизнеутверждения.

От страха все зло в мире. Это сила жизнеотрицания.

Говорят: лень - мать всех пороков. А кто отец их? Страх. Где страх, там самые дурные чувства и свойства, там излишняя осторожность, неприятие нового, чужого, там скрытность, лживость, трусость, подлость, подозрительность, зависть, жадность, коварство, предательство, наглость. Чуть поскребите любое дурное чувство, любое дурное свойство человека, и выглянет его основа - страх.

Но именно потому, что любовь и страх антиподы, только любовью можно победить страх - эта мысль была известна очень давно. Любовь - единственное педагогическое средство против невольного детского страха перед жизнью и, следовательно, против возможных пороков.

34

В первой главе мы установили, что счастье - награда природы за то, что мы стремимся к чему-то, действуем, используем каждый шанс, предоставленный нам судьбой: счастье - на перекрестке стремлений и судьбы.

Теперь можно уточнить это соображение. Ведь если бы мы получали награду лишь за достижение, то природа походила бы на главк, который платит премии лишь за план, за вал, учитывает одно: выполнил - не выполнил, добился - не добился. Но природа мудрее, она награждает нас и за стремлений.

С точки зрения биологической безопасность-Мы важнее безопасности-Я, вид дороже индивидуума. Поэтому желание, родившееся из безопасности-Мы, из стремления к развитию награждается само по себе, безотносительно к тому, исполнено оно или нет. "Стремись к доброму!" - уговаривает нас природа. Отсюда - решающий для воспитания психологический факт: всякое конструктивное желание-да (интерес, увлечение, любовь) само по себе радостно, приносит удовольствие, наслаждение, счастье, блаженство, а разрушительное желание сопровождается тягостным чувством недовольства, неудовлетворения, оно разрушает и собственную душу, хотя избавление от врага приносит радость, как и соединение с любимым. Это чувство неудовлетворения вызывается тем, что в основе всякого желания-нет лежит страх, пусть даже и преодоленный, как бывает, когда мы испытываем ненависть или презрение.

Природа награждает за "качество" и за "план". За то, что стремились к лучшему, - одна премия, за то, что добились своего (какой бы цель ни была), - вторая премия. Эти премии - радость, удовольствие, наслаждение, счастье, блаженство - сами становятся целью человека, однажды испытавшего радостные чувства. На место чувства желания приходит желание чувства. А мы, воспитатели, получаем возможность влиять на желания ребенка - стараясь вызвать его радость всякий раз, когда он делает что-то доброе и настойчив в усилиях.

Воспитывать сердце - значит управлять радостью ребенка. Радость управляет желаниями, желания составляют внутренний мир - личность. Воспитание сводится, во-первых, к тому, чтобы ребенок испытывал радость от встречи с добрым, тогда он сам будет искать его, доброе, отдавать именно ему свой единственный процент внимания. И во-вторых, чтобы ребенок испытывал радость от достижения цели.

Тайна воспитания сердца - в управлении детской радостью.

35

Но есть дети, есть люди, которых обстоятельства жизни заставляют постоянно отстаивать себя. Они привыкают разрушать, добиваться своих целей за чужой счет: темная душа, живущая в смятении, в скрытом или открытом страхе, лишь изредка освещаемая короткой радостью победы. Чувство радости от положительной цели длительно: человека захватывает, радует процесс достижения цели - такое теплое чувство может быть постоянным спутником человека (потому, кстати, и возможна счастливая жизнь). А радость, доставляемая отрицательной целью, длительной быть не может: она приходит лишь в момент достижения или предвкушения цели. На общую беду человеческую, радость этого рода бывает более острой, чем радость добрых людей, потому что она вспыхивает на темном, тягостном, безрадостном фоне: молния в ночи. Этим объясняется, отчего некоторые люди так привержены злу. Они совершают все новые и новые разрушительные поступки, чтобы испытать хоть мгновение острой радости. Поэтому злая воля бывает такой страшной. Иногда даже кажется, будто она сильнее доброй воли, будто она притягательна, будто зло больше нравится людям, чем добро, - мне приходилось встречаться с таким мнением. В самом деле, чтобы злой победил доброго, ему достаточно остаться самим собой. А чтобы добрый победил зло, у него должно появиться желание разрушить, то есть зло. Добро со злом вообще не может сражаться, ибо всякое сражение есть проявление злых чувств, желания уничтожить, желания-нет. Добру, быть может, и надо быть с кулаками, это было бы неплохо, но так не бывает, потому что добро должно стать злом, чтобы кулаки сжались.

Так добрые мальчики не могут драться, пока их не ударят, не разозлят. Так в начале Отечественной войны весь наш народ проходил "науку ненависти" - учился ненавидеть. Добру, чтобы сражаться, надо учиться ненавидеть, становиться злом. Не надо бояться этого слова, зло - не значит дурное, желание уничтожить бывает даже и благородным: "Пусть ярость благородная вскипает как волна..."

Оттого-то зло не так легко победить: оно нацелено на уничтожение. И лишь очень сильное желание добра, желание отстоять дорогое, восстановить справедливость рождает такую ответную силу злости и ненависти, какая недоступна злу, всегда основанному на страхе, - именно поэтому добро в конечном счете берет верх. Чем сильнее умеют любить наши дети, тем реже будут сжиматься у них кулаки, но тем более страстно будут они ненавидеть обидчиков, злобных людей, врагов своей Родины, тем сильнее, а не слабее они будут. И при этом они никогда не озлобятся, не войдут во вкус уничтожения. Любовь и теоретически, и практически сильнее зла.

36

Заболел десятидневный мальчик, только что из родильного дома. Пришла женщина-врач, осмотрела его, прописала лекарство и, уходя, сказала:

- Радуйте ребенка, больше радуйте его!

Радуйте ребенка! Мы говорим о любви к детям, мы хотим, чтобы они выросли любящими людьми; но как рождается любовь в сердце ребенка, откуда она берется?

Представьте себе, что вы достаете из почтового ящика письмо и видите, что оно от любимой. Та радость, которую вы чувствуете в это мгновение, и есть любовь. (Кстати, это считается лучшей проверкой своего чувства: что мы испытываем, получив письмо от такого-то человека?) Или вы ждете вечером любимую, и вот она показалась в конце переулочка!

Любовь - радость или, по крайней мере, желание радости. Когда человек испытывает радость, он начинает любить жизнь, и сердце его просыпается, и он способен любить человека. Радость жизни - любовь к жизни - любовь к человеку - вот как развивается способность любить.

Радостью избаловать невозможно. Задари маленького игрушками, он перестанет радоваться им. Не так-то это и легко - обрадовать ребенка, развеселить, рассмешить. Я видал родителей, которым и в голову не приходит, что они обязаны радовать своих детей, как обязаны они кормить их, одевать и отправлять в школу.

Но вспомним: в сказках Несмеяна - беда, несчастье, даже если она царевна. Полцарства отдает царь, чтобы рассмешить ее, потому что нельзя девочке расти без радости, это несчастье.

Полцарства! А мы, бывает, и пальцем не пошевельнем, чтобы порадовать ребенка лакомством, неожиданным подарком, поездкой в гости. Мы протягиваем яблоко мальчику и не скажем, что оно красивое или вкусное, а приговариваем, что оно полезное, что в нем много витаминов:

Ах эти витамины! Детям нужно яблоко не потому, что оно полезное, а потому, что вкусное.

И не уставайте радоваться успехам ребенка. Сложил пирамидку, нарисовал, помог маме накрыть на стол, быстро собрался в школу - все радость. Не просто похвала, не просто одобрение, а именно радость, зажигающая радость в сердце ребенка.

Учителя издавна мечтают о радостном учении. В XV веке знаменитый педагог Витторино де Фельтре открыл в Мантуе "Дом радости" для детей. "Школой радости" назвал свои классы для шестилеток В.А.Сухомлинский. Родителям трудно сделать учение детей радостным, это забота школы, но все-таки:

Если не от нас зависит превратить учение в радость, если оно не дается ребенку, попробуем связать радость не с успехами, а с самим учением. Как хорошо - учится мальчик! Веселее провожаем его в школу, радостнее встречаем, больше расспрашиваем о товарищах по школе и не позволяем себе спрашивать голосом контролера:

- Ты уроки сделал? Наташа, ты английский сделала? Сережа, у тебя завтра контрольная, ты помнишь?

Нет, это все не то.

Хотите добрый совет? Не пугайтесь плохих отметок, не тяните сына в отличники и "хорошисты", но бойтесь вырастить в доме безрадостную Несмеяну женского или мужского пола. Несмеяне-то жизнь и наставит двоек и колов.

В последнее время стали особенно настаивать на том, что родители должны любить детей, что только тот, кто знал в детстве любовь, и сам научится любить. Разумеется, родители должны любить своих детей, без этого невозможно воспитание - хотя бы потому, что лишь любовь может дать терпение.

Неприятность заключается в другом: наша любовь к детям отнюдь не всегда рождает ответное чувство. Любовь, как и все действительно ценное в жизни, не обменивается. Любить невозможно из чувства благодарности, любовь не подчиняется соглашениям "я тебе - ты мне", "я тебя люблю - и ты меня люби". И сколько мир стоит, столько будет на свете несчастная, безответная любовь.

Между тем для воспитания важно не столько быть любимым, сколько любить. В воспитании любимые не в счет, счет только на любящих. Мама любит ребенка? Но кто при этом воспитывается? Мама! А не ребенок. Примерно то же происходит в театре, когда молодая девушка обожает артиста. Она от этой своей любви становится богаче душой, но любимый ею артист - нет, с ним ничего не происходит.

Обычная картина: мама любит, папа любит, а сын растет эгоистом и любит только себя, то есть не знает чувства любви. Говорят: "слепая любовь", говорят: "неблагодарный сын", высчитывают, сколько ему покупают и сколько на него тратят (как будто любовь измеряется затратами) - но ведь это все слова и слова, а суть в том, что любящие мама и папа не могут, не умеют дать ребенку единственное, что ему нужно и что не имеет никакого отношения к затратам: они не могут дать ему возможности полюбить их, не могут завоевать его любовь.

Фраза "надо любить детей" хороша, да не очень точна. В ней все три слова не совсем правильны. Не стоит соединять слова "надо" и "любить". И не столько детей своих надо любить для хорошего их воспитания, сколько людей - и своих детей в частности. И не столько нужна детям наша любовь, сколько нужна им возможность любить кого-то:

Даже любовь мужчины и женщины лишь тогда бывает прочной, когда они вдвоем любят третье - своих детей или у них общая работа, общая идея, общий какой-то интерес в жизни. Любовь с трудом держится, если люди замыкаются друг на друге. Любить - отдавать, покровительствовать, заботиться, защищать, охранять. Оттого и растет душой любящий - от чувства своей силы. Он отдает не так, как отдают слабые или мягкие люди, он отдает обогащаясь, испытывая радость. Любящим не долг движет, не совесть, не правила приличия и даже не сострадание, не участие, а именно любовь. Что может любовь - того ни долг, ни совесть, ни закон, ни мораль не могут.

Если любовь - покровительство и заступничество, то мы можем развивать это чувство в детях, поддерживая всякую их привязанность к старой кукле, к щенку, котенку, к каким-то их камушкам и стеклышкам. Все, что любит ребенок, люблю и я, все мне так же важно и дорого. У мальчишки в карманах не "дрянь всякая", а то, что он любит. Почаще будем говорить: "Я знаю, ты это любишь", - идет ли речь о горбушке, о компоте, о рубашке; и почаще будем говорить о том, что нам нравится в нашем доме и вокруг дома, и почаще будем радовать детей неожиданным удовольствием, помня, что радость - первая ступенька к любви.

37

Мы все мечтаем, чтобы вырос ребенок, способный сочувствовать - особенно сочувствовать родителям. Мальчик может быть тонко чувствующим человеком, любящая душа растет, но если он не жалеет родителей, то сразу же начинается:

- Эгоист! Бесчувственный!

Так женщина обычно говорит мужчине, который любит не ее, а другую.

Но нельзя воспитать одну лишь способность сочувствовать. Чтобы ребенок мог сочувствовать, его надо учить многообразным чувствам: чувству Родины, чувству родного слова, чувству юмора, чувству красивого, чувству цвета - и нравственному чувству, и чувству правды.

- Неужели ты не понимаешь, что я устала? - раздраженно говорит мама, вернувшись с работы.

Две ошибки: нужно, чтобы мальчик не понял, а почувствовал ее усталость - это во-первых; упреком сочувствие не вызовешь - это во-вторых. Лучше посидеть тихонько, не сердясь, но и не сразу отвечая на просьбу сына, - может быть, в нем проснется сочувствие и он увидит маму усталой, а может быть, оно проснется через год, через два - что же делать?

А главное, мы сами должны сочувствовать ребенку. Торжественным языком говоря, сочувствие есть воспитательный акт, одно из главных педагогических действий.

- Что мне делать? - спрашивает мама.

- Посочувствуйте ребенку.

- И все?

- Сердечное движение бывает дороже любых мер.

Когда мы что-то говорим ребенку, мы добиваемся ответа, хоть и не всегда: "Мой на всё молчит", - сказала мне мама пятнадцатилетнего мальчика. Но и молчит - не значит "не чувствует". Нам кажется, будто ничего и не произошло. Однако воспитание сердца почти все идет на бессловесном уровне. Чувство отличается от мысли тем, что его нельзя передать непосредственно. Для сообщения мысли есть орудия - слова, речь, а чувство безорудийно, его нельзя объявить - оно гаснет. Чувство невидимо, неслышимо - и все-таки оно есть, и все-таки именно оно движет людьми. Попробуем себя в искусстве воспитывать молча - одними только взглядами, легкой улыбкой, вздохом, покачиванием головы, насмешливым выражением лица. Язык чувств - мимика, интонация, смех, слезы, язык чувств - музыка. А не слова.

Чуть наш ребенок подрастет, все начинают интересоваться:

- Ты кого больше любишь? Папу? Или маму? Я зна-аю, он маму больше любит! Угадал?

Мальчик таращит глаза, ему непонятна глупость взрослых. А не глупость. Не глупая игра, если она веками продолжается. Смысл ее прост: люби. Умей любить. Люби отца с матерью.

Способность любить - высшее достоинство ребенка, и вопрос "Ты кого больше любишь?" задают точно с той же интонацией, с какой позже будут спрашивать об отметках в школе, а еще позже - о делах на работе.

Труд жизни начинается с труда души - с любви. Потом пойдет школьный труд ума. Потом - труд души, ума и рук вместе. Но ни ум, ни руки не работают как следует, если не трудится душа.

38

Чувство, то есть сильное желание-да, - от сочувствия. А откуда зло? Желание разрушить? Попробуем понять, как оно рождается в душе ребенка. Конечно, можно было бы выбрать вопрос и полегче, потому что проблема добра и зла - вечная человеческая проблема. Когда Онегин с Ленским обсуждали "плоды наук, добро и зло", они были далеко не первыми. Примерно за полторы тысячи лет до них церковный философ Блаженный Августин, сомневаясь во всесилии Бога, стоял над детской колыбелькой, всматривался в младенца и недоумевал: откуда в нем-то зло? Так он пишет в знаменитой своей "Исповеди". И задолго до Августина был создан библейский миф о древе познания добра и зла:

Мифы мифами, споры спорами, но что же нам делать? Мы должны воспитывать детей, мы должны понимать их. Мы встречаемся со злыми чувствами, с жадностью, завистью, агрессивностью, неблагодарностью, грубостью. Откуда они в душе нашего маленького ребеночка? А что, если мы, не зная механизма происхождения дурных чувств, сами укореняем их в душе подобно тому, как прежде врачи не мыли руки перед операциями и сами заражали больных смертельными инфекциями, удивляясь потом, откуда эта напасть?

39

Посмотрим, как ребенок учится говорить. Ведь язык гораздо сложнее, чем те моральные заповеди, которые мы внушаем детям. Однако малыши за три-четыре года осваивают его почти без вмешательства родителей, без наказаний и поощрений.

В определенное время у ребенка появляется потребность произнести слово; он лепечет, потом лопочет, потом "экает", потом говорит "мама" или "победа". Когда маленький Матвей съедал свою кашу до конца, мама поднимала его руки, как судья на ринге, и весело кричала: "Победа! Победа!" И мальчик выучился кричать "победа", когда съест кашу, а уж потом освоил все другие слова. Навстречу детской нужде говорить идут взрослые, разговаривающие с ребенком или между собой. Если бы не было внутренней нужды или если бы ребенок не слышал речи взрослых, то он не стал бы говорить.

Примерно по такой же модели приходят к ребенку все его психические качества: движение изнутри (направленное! к цели!) встречается с движением внутрь, словно две строительные бригады идут навстречу друг другу. Образуется тоннель - цели сливаются, качество закрепляется. Старания "привить" нечто без встречного движения изнутри бесполезны. Получается не тоннель, а подкоп, мы не воспитываем, а подкапываемся, причем подкоп в никуда - хоть всю жизнь рой.

И пропадает всякое движение души, дурное или доброе, если оно не сливается с таким же встречным движением от внешнего мира. Только доброе с добрым дает добро, только дурное с дурным складывается во зло. Только нащупав росточек доброго, можем мы добром усилить его.

Все, что есть в ребенке, возникает в результате двух встречных движений - изнутри ребенка к миру и от мира внутрь ребенка.

Это неудобно, это сложно, но это так. Воспитывая, мы держим под контролем лишь свои действия, направленные на ребенка, и удивляемся, отчего иногда у нас получается, а иногда нет. Да потому, что мы не учитываем внутреннее движение, не умеем влиять на него, не умеем создавать его, пробуждать.

Мир действует на душу человеческую не так, как Амур, который выстрелил из лука, попал в сердце - вот и любовь. Все сложнее.

Сознательно, по воле своей мы действуем на ближайший к нам конец тоннеля, а невольно - интонациями, прикосновениями, манерами - мы в то же самое время действуем на тот, дальний конец, вызываем неподвластные нам душевные движения, добрые или злые чувства. Неподвластные в том смысле, что мы не все умеем и контролировать.

40

Ну конечно же, мы сами сеем зло, кто же еще.

Зло в душе ребенка рождается примерно так же, как болезни. В медицинской энциклопедии можно прочитать: есть лишь две причины болезней - поломки и защита. В глаз попадает мельчайшая песчинка, организм поднимается на борьбу с ней, глаз опухает - это идет война с песчинкой, и человек остается без глаза. Отчего? От песчинки? От защиты?

Мельчайшие песчинки - это наши грубые, неосторожные прикосновения к ранимой, тоньше глаза организованной душе ребенка, о котором мы думаем, что он ничего не понимает и потому все вытерпит. Благодаря жертвам многих ученых мы наконец научились мыть руки, а многие мамы гладят горячим утюгом пеленки - изо всех сил охраняют ребенка от невидимых микробов. И постоянно рассыпают песчинки зла. Душа, как и организм, не знает пределов необходимой обороны, она видит угрозу в мельчайшем повышении тона, в едва заметном неудовольствии мамы, в чуть небрежном прикосновении, в ослаблении чувства любви - может, просто от усталости мама сейчас не так сильно любит. Но душа маленького поднимается на защиту, в ней зарождается очаг обороны, очаг зла. Мы, бывает, отвечаем тем же, мы тоже защищаемся, мы тоже люди, и пошел раскачиваться маятник, и быстро проходим мы вместе с ребенком тоннель зла: злое чувство изнутри встречается со злым чувством извне.

Но если отчего-либо, от невидимой песчинки вспыхнувшее злое чувство не встречает ответного зла, то нет и тоннеля, злое чувство растворяется, исчезает.

Прибегает со двора трехлетняя девочка-крепышка, ножки толстенькие, как у слоненка, кричит маме ни с того ни с сего, задыхаясь от возбуждения:

- Ты, ты, ты - собака!

Услышала во дворе.

Что на это ответить? Отшлепать, чтобы не смела так разговаривать с матерью? И что из нее вырастет, если она в три года может сказать матери - родной матери, вы подумайте только, что за дети пошли! - может сказать родной матери "собака!"

Но мама:

- Ох ты моя хорошая! - и улыбается. - А ты знаешь, кто ты у меня? Ты - зайчик!

- А ты, а ты, а ты, - захлебывается от возмущения девочка, - а ты... белочка!

И все. И пропал запал. Нет тоннеля. Нет злого чувства.

Не противопоставлять детскому злу зло взрослых, не создавать тоннелей зла, никоим образом не посягать на ребенка - вот простая стратегия воспитания. Тогда из тех мимолетных чувств, которые идут нам навстречу, злые, вызванные песчинками зла, будут пропадать, рассеиваться, а добрые - закрепляться, превращаться в добродетели, в достоинства характера, которые сами забьют возникшие недостатки.

Лишь только безопасность нарушается, а на пути развития возникают преграды - у ребенка развивается злая воля. У сильного она выражается в агрессивности; у слабого, но умного - в хитрости, изворотливости; у слабого и неумного - в коварстве и подлости. У одних защита выливается в агрессию против мира, у других - в агрессию против себя, и они становятся слабыми, бездеятельными, ленивыми людьми.

Ответ на вопрос о причине зла можно назвать определенно и недвусмысленно: всякое посягательство на ребенка, на человека есть зло. Посягательство рождает явный или тайный страх, а страх вызывает дурные чувства и свойства. Веками целью педагогики было - посеять страх в душе ребенка. Вместе с этим страхом сеяли зло и говорили потом, что зло - от рождения и надо с ним бороться.

На самом деле цель воспитания - избавить ребенка от страхов и, значит, от зла.

41

"Но ведь ребенок сам не понимает, в чем его добро", - слышу возражение.

Увы! И по отношению к нам кто-то творит зло, уверяя нас и, главное, себя, что человек не знает, не понимает своих интересов, что нам хотят только добра. Но будем называть вещи своими именами. Всякое посягательство на то, что дорого человеку, всякое нарушение его чувства безопасности и потребности в развитии есть зло. Даже по отношению к преступникам. Об этом писал не кто иной, как Ф.Э.Дзержинский: ":Лишение свободы повинных людей есть зло, к которому и в настоящее время необходимо прибегать, чтобы восторжествовали добро и правда. Но всегда нужно помнить, что это зло, что наша задача - пользуясь злом, искоренить необходимость прибегать к этому средству в будущем".

Мы посягаем на ребенка и порождаем в его душе зло не только потому, что мы невежественны, а потому, что зло есть в мире, и, следовательно, оно есть и в нас. Мир далек от совершенства. Мы устаем от бытовых неурядиц, от долгой дороги с работы, от очередей, от ссор с родными и близкими людьми - все это не может не рождать зло в наших душах, и оно не может не передаваться маленьким. Потому нам трудно вырастить совершенных детей.

Мы, а не кто-нибудь иной рождаем зло в детских душах, мы, а не среда и не окружение передаем им зло мира, мы сами выступаем разносчиками заразы недоброты. И ничего не поделаешь, тряпочкой-марлечкой от мира и от ребеночка не завесишься. Но хоть будем понимать, что происходит.

Маркс и Энгельс говорили, что надо "так устроить окружающий мир, чтобы человек в нем познавал и усваивал истинно человеческое", но в том же своем труде "Святое семейство" они писали о героине одного из романов Эжена Сю, которая находится поистине в нечеловеческих обстоятельствах - она крепостная, она проститутка, она прислуживает в кабачке для воров! И все же она обнаруживает жизненную бодрость, энергию, веселость, гибкость характера - такие качества, которые одни только в состоянии объяснить ее человеческое развитие в условиях ее бесчеловечного положения.

Даже в бесчеловечном окружении человек может оставаться добрым, не причинять страданий людям, и, разумеется, в любых условиях можно вырастить добрых детей.

Пушкинская баба из "Бориса Годунова", качая ребенка, приговаривает:

Агу! не плачь, не плачь; вот бука, бука

Тебя возьмет! агу! агу!.. не плачь!

Тут все воспитание: то мы ласкаем ребенка - агу, агу! - то пугаем его букой. Наши "агу" рождают добро, наши "буки" рождают зло. Чего мы даем ребенку больше - "агу" или "бук"?

42

Неторопливо стараемся мы пробудить в ребенке доброе чувство человека.

Если горести чужой

Вам ужасно быть виною...

- вот это важней всего: чтобы нашим детям было ужасно доставить горесть другому. Будем потихоньку, не ожидая быстрых результатов, учить маленького человека чувствовать человека.

Не затрудняй! - учим мы его, стараясь не доставлять ему лишних хлопот.

Чужая вещь - не трогай! И мы тоже без спроса ничего не трогаем на столе у сына-школьника и, уж конечно, не смеем заглянуть в его портфель.

Чужое время - не занимай! - и мы стараемся поменьше обременять сына всевозможными "сделай", "сходи" и всегда договариваемся о помощи заранее, как поступили бы, если бы обращались к чужому.

Чужое чувство - не задевай! - и мы боимся хоть взглядом обидеть сына.

Чужой мир - не вторгайся! - и мы никогда не пристаем с назойливыми вопросами.

Чужой покой - не нарушай!

Чужое желание - уважай!

Чужая мысль - не торопись оспорить!

Десять - пятнадцать лет такого воспитания, и, может быть, чувство человека хоть в слабой форме укоренится в душе сына или дочери.

43

Короткая притча о Мальчике-с-палочкой.

Энергичный наш Матвей быстро научил своего племянника, полуторагодовалого сыночка Кати, всякую деревяшку превращать в пистолет, целиться и говорить "пух!" - стрелять. Маленький произносит "пух!" таким нежным голоском, с такой счастливой улыбкой, что если бы взаправду стреляющие люди так улыбались, то из их ружей вылетали бы одни подснежники и фиалки.

Маленький нашел где-то палочку, наставляет ее на Матвея, расплывается в улыбке и говорит "пух!".

Палочка - сомнительных свойств и неясного происхождения, какая-то кривая - где он нашел ее в доме?

- Катя, отними у мальчика палочку, - говорит бабушка. - Он себе глаз выколет.

- Да? Как же я ее отниму? - удивляется Катя.

Вот и вся притча.

Кате и в голову не приходит, что палочку можно отнять - разжать руку мальчика и отнять. У ребенка в полтора года она не может ничего отнять, как и у взрослого.

Катя могла бы сказать: "Нельзя, фу!" Но почему же "фу"? За что ни возьмется маленький - все "фу". Так весь мир станет "фу!".

Но палочка все-таки опасна, и бабушка огорчается.

Катя говорит своему сыночку:

- Ой, посмотри, что там у Матвея? Смотри, какие у него игрушки!

Малыш раскрыл рот, как ворона с сыром, выпустил палочку из рук, и Катя ловким воровским движением спрятала ее за спину, очень довольная собой. А маленький про палочку тут же забыл.

44

Семейная педагогика похожа на дорогу в горах, за каждым поворотом которой возможна пропасть. Но там все просто: свернул, свалился вниз - и нет тебя, никаких проблем. А в педагогике человек может ухнуть в глубочайший душевный провал и жить дальше, и воспитывать, не подозревая о том, что его, человека, как бы и нет на свете, одна видимость.

В педагогике за каждым невинным с виду словом может скрываться необъяснимое, непонятное, может проходить невидимая граница, по одну сторону которой - непременный успех воспитания, а по другую - полная неудача воспитателя, старавшегося изо всех сил.

Здесь говорится: чувство, чувство, воспитание чувств, любовь: Но есть люди (и в чем же они виноваты?) - есть люди, не знающие, что такое чувство, что такое любовь. Слышали, употребляют эти слова в речи, думают, что знают их смысл, а на самом деле и понятия о нем не имеют:

Когда б хоть тень вы разумели

Того, что в сердце я ношу!

И они даже не знают, что они чего-то не знают.

Не для вас, читатель, а для таких людей (у них ведь тоже дети) я должен объяснить, что значит слово "чувство", хоть попытаться!

...Впервые я со всей отчетливостью увидел эффект тайного бесчувствия, болезни, о которой сам больной и не догадывается, когда попал однажды на прием к Деловому человеку - назовем его так. У меня был ряд проблем, решение которых от него не зависело. Но по своему служебному положению он обязан помогать людям - в этом и состоит, в частности, его работа, за которую он получает немалые деньги и которая дает ему довольно высокое положение.

Деловой человек был расположен ко мне (как и ко всем, кто приходил к нему на прием), нетороплив, внимателен, шутлив, и я видел, что он искренне хотел помочь мне. Разговор был долгий, подробный, с записыванием деталей в большую синюю книжку из тех, что выпускаются специально для Деловых людей - обычному человеку они ни на что не годятся.

Но! Но вскоре я заметил, что принимающий меня человек быстро и профессионально точно просеивает мои речи, жалобы и рассказы, выбирая из них лишь строго деловые - в чем суть проблемы и кому надо позвонить. Звонить он порывался тут же. Я не успевал договорить фразу до конца, как он тут же поднимал телефонную трубку. А если не надо было звонить и нечего было записывать в синюю книжку, то на лицо его мгновенно, как забрало, опускалась пелена серой скуки - он пережидал. И вдруг я понял, что подлинное его желание заключается вовсе не в том, чтобы мне было хорошо, как мне казалось сначала. Он меня не любит, не не любил - он был ко мне совершенно равнодушен, несмотря на то что улыбался, смотрел в глаза и готов был заниматься со мной хоть три часа подряд. Истинное его желание состояло в том, чтобы решить мои проблемы, потому что в этом заключалась его работа, за которую ему платят деньги. Я был в кабинете не я - я был его проблема. Он не чувствовал меня, то есть не желал мне добра как человеку имярек, он желал себе быстрого решения моих проблем, как плотник желает себе, чтобы доска, которую он пилит, распилилась как нужно. У того работа - доски, у этого - люди, а суть одна.

Я не осуждаю Делового человека, я сейчас не о нем, спасибо ему, какой бы он ни был. Я пытаюсь на этом примере уловить и показать отличие между чувством и бесчувствием.

Деловой человек очень удивился бы, если бы ему сказали, что он бесчувственный сухарь. Он чувствовал в этот момент. Больше того, он любил, он любил свое дело, он желал ему, делу, совершенства, и это свое желание он остро чувствовал. Но хотя он работал с людьми, на людей его чувство не распространялось. Он даже и не понял бы, если бы его упрекнули, удивился бы - чего от него хотят? И зачем нужно то, чего от него хотят? Разве то, разве чувство к посетителю поможет Делу? Поможет решить проблемы посетителя?

Мы все глядим в Наполеоны,

Двуногих тварей миллионы

Для нас орудие одно,

Нам чувство дико и смешно,

- точнее не опишешь прием у Делового человека, у маленького наполеона, сражавшегося с проблемами. Да, он помогал мне, но я был для него лишь предметом его труда, если не орудием, и чувство по отношению ко мне было бы дико и смешно. Заметим, кстати, что для Пушкина слово чувство означает чувство к другому человеку, любовь, как и в языке народа. Человек не "двуногая тварь", человек имеет право на то, чтобы его чувствовали, человека нельзя использовать ни как предмет, ни как орудие - эта мысль Канта, видимо, была известна Пушкину.

Делового человека, повторю, можно и не осуждать - в конце концов, он работал, он испытывал чувство по отношению к работе, и кто знает, каков он в жизни. Но довольно часто встречаются люди, которые не работают, а живут по модели Делового человека. Они приходят в больницу навестить больного родственника, они желают ему выздоровления, они все готовы сделать для него, но в глубине души они желают не здоровья больному, а устранения этой жизненной неприятности - болезни человека.

Жалуются (и не первый век жалуются), что мы все стали прагматиками, разучились чувствовать. И в самом деле, мы стали относиться к чувству по-деловому, мы прославляем лишь то чувство, которое выливается в действие, полезное чувство. А чувство бесполезное по-прежнему дико и смешно. Лишь та любовь считается любовью, которая доказана делом, предъявила доказательства любви. Иначе любовь любовью не считается. И вот появляются на свете монстры, чудовища: доказательства любви - но без любви! Доказательства любви, которой нет!

В семейной жизни и в воспитании детей эта невидимая, тайная, скрытая от нас драма происходит на каждом шагу: родители предъявляют окружающим, школе и самим себе доказательства любви к детям, то есть совершают поступки, которые обычно совершаются под влиянием любви (заботятся о детях, ходят на родительские собрания, посещают с ребенком зоопарк, покупают мальчику все, что нужно, хлопочут за него) - но не любят! Они ведут себя как все, перенимая лишь внешние действия, без той внутренней работы, без того волнения, в котором и заключается вся сила воспитания. И даже не догадываются о том, что они что-то делают не так. Они любят не детей, а себя в образе родителей, им нравится быть хорошей матерью, честным отцом; и никак они не могут понять, отчего же сын вырастает бесчувственным человеком.

Да оттого, что отец был не отцом, а Деловым человеком в своей семье. Он не любил, а решал проблемы. Он жил вместе с сыном, но не переживал вместе с ним его, сына, жизнь. Он не воспитывал, а вел прием.

45

Быть может, секрет заключается в слове волнение?

Вслушаемся, какой замечательный образ скрыт в этом привычном понятии! Волны появляются, когда ускоряется течение жидкости. В данном случае эта жидкость - кровь человеческая, "волнение крови", "волнение в крови". Когда человек волнуется, кровь бежит быстрее, сердце бьется чаще, и это главный, непременный признак чувства. Говорят: "Чье сердце не дрогнет при виде:" Древние считали, что душа человека - в крови его.

Что волнует нас на самом деле? Неприятности, вызываемые детьми, или сами дети? Волнуют ли нас дети, когда у них нет неприятностей?

Волнение противоположно покою: "Беспокойное сердце", "Успокойся, не волнуйся", - говорим мы. Волнение связано с растратой энергии, с расходом души, а страсть, говорил Л.С.Выготский, - душевное мотовство, ведущее к банкротству психики. Чувство - не желание покоя самому себе, которое мы иногда принимаем за любовь к детям, а именно непокой, волнение, бесполезное волнение. Чувство бесполезно, оно ведь не реальное действие, а внутреннее. В одних случаях оно помогает работать, в других мешает; артисту оно необходимо, для канатоходца губительно.

Но при всех обстоятельствах чувство есть любовь, горячее желание добра и сближения.

Острое, волнующее, горячее желание добра другому безотносительно к себе - вот что такое чувство. Часто ли мы его испытываем? Даже по отношению к своим детям?

Когда человек волнуется, испытывая желание добра другому, это его волнение в чем-то выражается, и оно чувствуется другим человеком, он тоже начинает волноваться. Так происходит воспитание сердца. Воспитание сердца - передача своего волнения. Нет волнения - нет и воспитания.

Не желая добра человеку - человека не почувствуешь. Чувство, любовь есть горячее желание добра человеку - все четыре слова необходимы в этом определении.

Любить женщину - не значит желать ее, это значит желать ей добра.

Точно так же можно и родителей спросить: у вас дети, но чего мы хотим? Счастья иметь детей, счастья иметь благополучных детей или детского счастья? Эта едва заметная, маловажная на первый взгляд разница и есть та пропасть, в которую мы сваливаемся - и погибаем как воспитатели.

46

Злое чувство рождается мгновенно, а доброго приходится дожидаться.

Стоим с маленьким Матвеем в длинной скучной очереди у телефона-автомата. К тому же неясно - женщина в круглой шапочке впереди нас или позади?

- А эта тетя? - спрашивает тихонько Матвей, беспокоясь.

- Кажется, она за нами, но давай ее пропустим, ведь она тетя, а мы с тобой мужчины.

Матвей упрямо наклоняет голову и говорит с той интонацией, с какой дети произносят слово "нетушки":

- А-а, мы же раньше пришли!

Молчу. Что делать? Так - так так. Упреком доброе чувство не вызовешь. И все же он почувствовал мою досаду и решил пойти навстречу, рассудил так:

- Но когда мы подходили, эта тетя шла сюда, мы ее обогнали. Значит, она раньше.

Я наклонился и тихонько поцеловал его.

47

Но как бы не упустить самый надежный способ вызывать добрые чувства - вы знаете его, конечно? Он основан на законе шубы. Но может быть, вы и закона шубы не знаете, одного из главных законов воспитания?

...Известный пример из книги Л.С.Выготского "Психология воспитания"... человек входит вечером в свой дом и видит - у вешалки притаился вор. Человек сильно испугался. Но через мгновение он понял, что это не вор, не грабитель, а просто шуба висит на вешалке.

Вора не было. А чувство? А страх - был? Отличалось чувство перепуганного хозяина от того чувства, которое он испытал бы, окажись под вешалкой настоящий вор? Конечно, нет. Вор не настоящий, а чувство - подлинное. Чувство вообще не может быть ложным. Мысль бывает чужой, украденной, заимствованной, вычитанной, а чувство всегда свое, ты его испытываешь или нет.

На этом законе зиждется все искусство... коль скоро подлинное чувство может возникать по ложным, нереальным поводам, то, следовательно, оно может обманывать нас, но и мы можем его обманывать. Человек приходит в театр и там, сидя в зале, в уютном кресле, радуется, горюет, страдает, плачет, смеется, испытывает счастье. Любит людей, которых, собственно говоря, на свете нет. Ничего нет - а чувства есть, и притом подлинные. В театре все не настоящее, кроме чувств. Тогда как в жизни, бывает, все подлинное, а чувства нет.

Для того театр, для того книги, для того кино, для того телевидение, поэзия, сказки, музыка - для воспитания добрых чувств. Не будь закона шубы, не будь принципа "ложный повод - истинное чувство" - воспитание детей было бы невозможно.

У Пушкина...

И долго буду тем любезен я народу,

Что чувства добрые я лирой пробуждал...

Лирой! Иногда бывает, что иначе добрые чувства не вызовешь. Заметим, что это Пушкин поставил себе первой заслугой. Вызывать у людей добрые чувства - что может быть важнее в мире?

Я думал, думал - и ничего не нашел.

48

Две задачи у нас: не вызывать злого чувства в сердце ребенка и вызвать доброе желание, доброе чувство. Но оглянемся вокруг себя и в себя всмотримся - сколько среди нас таких родителей, чьи умения прямо противоположны необходимым: мы умеем вызывать злые чувства и не умеем вызывать добрые, недоуменно расспрашиваем друг друга: "А как? Как это делается?"

Так ли воспитываем мы драгоценнейшее чувство человека, этак ли, любовью ли, сочувствием, деликатностью в отношениях, терпением, совместным чтением книг, мягкими уговорами - или даже и никак не воспитываем мы душу ребенка, не умеем это делать, и некогда нам, но при всех вариантах одно очевидно: распространенными семейно-педагогическими мерами, вроде замечаний и наказаний, сердце ребенка не воспитаешь - в нем поселится что угодно, кроме способности горячо желать добра другому человеку. Но именно недостаток этой, а не какой-нибудь другой способности и заставляет нас хвататься за голову и громко жаловаться на детей - мол, они растут "какие-то бесчувственные", холодные, жесткие и жестокие.

Вот этот комплекс мер, широко применяемых в домашней практике: Попрек, Упрек, Замечание, Оскорбление - ПУЗО. Воспитанием от пуза (простите за грубость!) любви не научишь, это невозможно.

49

Великий источник чувства - первая любовь. Потрясение души! Сколько читали, сколько видели по телевизору и в кино, сколько разговоров было. Сколько расспросов: "А что такое любовь? А с какого возраста можно любить?" - и вдруг на самого как столбняк находит, и впервые смысл жизни перемещается в другого человека.

Влюбленный юноша благодарен любимой именно за то, что она одарила его душу новым, прекрасным чувством: "До тебя я не знал, что такое любовь!" Его собственная любовь кажется ему подарком от любимой - да так оно и есть.

Что делать родителям?

Радоваться, что сын и дочь счастливы, что они способны любить - есть дети, которым это никак не удается. Больше заботиться о детях, потому что они как шальные забывают обо всем на свете. Хотя бы отчасти смириться с тем, что пошли под откос занятия в школе, что все стало неважным для сына, кроме его любви, что часами висят подростки на телефоне, ни о ком в семье не думая. Ни одного упрека, ни одного попрека, никаких, конечно, подшучиваний, расспросов ("Кто она? Кто ее родители?"), никаких загадываний ("Жених? Не жених?"), никаких подозрений, ни-че-го.

Торжественный момент в жизни человека, будем и мы тихими и торжественными: первая любовь... Решается вся судьба человека.

Спросят: а что уж так - ничего не делать, не прикасаться, не вмешиваться? Кто же вмешается, если не родители, кто подскажет, кто оградит?

Да поздно, поздно! Первая любовь - первый результат воспитания. Тут все сказывается в один миг.

Любовь - поиск абсолютной безопасности и абсолютного развития. В зависимости от характера и воспитания один человек больше нуждается в безопасности, другой - в развитии. Так Илья Ильич Обломов любил сначала Ольгу Ильинскую, это воплощение развития, но кончил домом вдовы Пшеницыной - нашел воплощение безопасности.

Что будет искать наш сын? Домашнее воспитание сердца закончено, начинается воспитание жизнью. Сердце сына, сердце дочери больше не принадлежит нам.

50

Я слышу мальчика, ему лет шестнадцать. Я слышу девочку, ей поменьше. Миша и Наташа. Брат и сестра. Они сидят на лавочке возле дома и спорят. Или не спорят?

НАТАША. Миша, что такое любовь?

МИША. Я читал: любовь - это стремление сердца к сердцу.

НАТАША. Любовь - это когда никого вокруг не видишь, кроме него.

МИША. Нет, любовь - это когда видишь и любишь всех.

НАТАША. Любовь - это когда только о нем и думаешь.

МИША. Любовь - это когда чувствуешь себя всемогущим.

НАТАША. Любовь - это когда счастье от одного его взгляда.

МИША. Любовь - это когда знаешь, что навсегда.

НАТАША. Любовь - это когда чувствуешь, что без него умрешь.

МИША. Любовь - это когда чувствуешь себя человеком.

НАТАША. Любовь - это когда чувствуешь, что тебя нет.

МИША. Любовь - это когда хочется скупить все украшения в мире и ей подарить.

НАТАША. Любовь - это когда не видишь, в чем он одет и каков он.

МИША. Любовь - это любовь, и больше ничего нельзя сказать.

НАТАША. Любовь - это... Я не знаю, что это такое. Любовь - это когда очень хочется жить.


Библиотека

Помоги ближнему...

Работа портала «Православие.By» осуществляется по благословению Высокопреосвященного митрополита Филарета, почетного Патриаршего Экзарха всея Беларуси. Сайт не является официальным приходским или церковным изданием. Белорусский православный информационный портал «Православие.By» ставит перед собой задачу показать пользователям интернета истинность, красоту и глубину Православия. Если вы хотите задать вопрос или высказать свое мнение по поводу сайта или статей, напишите нам, воспользовавшись почтовой формой. Обратная связь.

© 2003-2019 Православие.By - белорусский православный информационный портал. Мнение авторов материалов не всегда совпадает с мнением редакции.
При перепечатке ссылка на Православие.by обязательна.
Православное христианство.ru. Каталог православных ресурсов сети интернет