О молитве: О духовническом служении (из записок афонского духовника)

Архимандрит Софроний (Сахаров) 3 декабря 2011
1591

О духовническом служении (из записок афонского духовника)

Неожиданный и непонятный Промысл Божий поставил меня в такое положение, при котором в течение ряда лет я был зрителем духовной жизни многих подвижников Святой Горы. Некоторые из них располагались открывать мне то, чего, наверное, не сообщали другим. Восхищало меня видеть избранников Божиих, скрытых за их смиренным видом. Иногда они сами, хранимые Богом, не понимали, сколь богатое благословение почивает на них. Им было дано прежде всего усматривать в самих себе недочеты; по временам до такой степени, что они как бы не дерзали и помыслить, что Бог почивает в них и они в Нем. Некоторые из них были введены в созерцание Нетварного Света, но не узнали они об этом событии, отчасти потому, что мало знакомились с творениями святых отцов, описывающих сей образ благодати. Их неведение ограждало их от возможного тщеславия. По преданию православного духовничества, я не объяснял им, что в сущности ниспосылает им Господь. Чтобы помогать подвижнику благочестия, нужно так говорить с ним, чтобы смирялось сердце его и ум, так как без этого дальнейшему восхождению будет положена преграда. Я помнил о том, как старец Анатолий, на Старом Русике, сказал Силуану, тогда еще молодому послушнику: “Если ты теперь такой, то что же ты будешь под старость?” (Старец Силуан, стр.18). Этими словами он, старец Анатолий, на долгие годы бросил Силуана в пламя таких искушений, из которых, правда, он вышел победителем, но весьма дорогой ценой. Сила данного ему боговидения превзошла динамизм вражеских нападений, и из своей исключительной духовной битвы он вышел обогащенным, как лишь немногие за всю историю Церкви, и оставил нам в научение свое слово о различии аскетического смирения от “неописуемого Христова смирения”. Но и для него риск гибели был великим, как и для каждого христианина, и вообще человека. Гордость — составляет ядро духовного падения: чрез гордость люди становятся подобными демонам. Богу свойственна смиренная любовь, в пламени которой приходит искупление падших для Царства Отца Небесного.

Духовнику надлежит чувствовать ритм внутреннего мира всех и каждого из обращающихся к нему. С этой целью он молится, чтобы Дух Божий руководил им, давая нужное для каждого слово.

Служение духовника и страшно, и увлекательно; болезненно, но вдохновляюще. Он “соработник у Бога” (ср.: 1 Кор. 3, 9). Он призван к наивысшему творчеству; к несравненной чести: творить богов для вечности во Свете нетварном. Во всем, конечно, ему пример (Ио. 13, 15) Христос. Вот его учение: “Истинно, истинно говорю вам: Сын ничего не может творить Сам от Себя, если не увидит Отца творящего: ибо что творит Он, то и Сын творит также. Ибо Отец любит Сына и показывает Ему все, что творит Сам.

И покажет Ему дела больше сих, так что вы удивитесь. Ибо, как Отец воскрешает мертвых и оживляет, так и Сын оживляет, кого хочет” (Ио. 5:19-21).

Велик труд найти надлежащие слова для сообщения слушателю духовных состояний. Необходимо, чтобы и сам духовник в своем личном опыте познал прежде, если возможно, всю шкалу духовных состояний, о которых он дерзает говорить другим. В “Слове к пастырю” святой Иоанн Синайский (Лествица) о сем предмете говорит так: “Кормчий духовный тот, кто получил от Бога и чрез собственные подвиги такую духовную крепость, что... и от самой бездны может избавить обуреваемую душу... Истинный учитель тот, кто непосредственно от Бога принял книгу духовного разума, начертанную в уме перстом Божиим, т.е. действием осияния, и не требует прочих книг... Учителям неприлично преподавать наставления, выписанные из сочинений других... Наставляя низших, сам сначала учись Свыше... Ибо земное не может исцелить земных” (Гл. 1:2).

Именно таковые наставления и сам я получил, вступая в подвиг духовнического служения. В существе дела сего имеется в виду рождение слова от Бога в сердце по молитве. Так преп. Серафима Саровского кто-то назвал прозорливым, но он ответил, что он вовсе не такой, но что он молится во время беседы с человеком, и первая мысль, появившаяся от молитвы в сердце, должна почитаться как данная от Бога.

Если людям, пришедшим к священнику с надеждой услышать от него ясно волю Божию, вместо того он даст указание, исходящее от его собственного рассуждения, могущего быть неугодным Богу, то тем самым бросит их на неверный путь и причинит некоторый вред. Тот же преп. Серафим сказал, что когда он говорил “от своего ума, то бывали ошибки”. И блаженный Силуан добавил один раз при беседе о сем предмете, что “ошибки” могут быть нестрашными, но могут быть и весьма важными; как и сам он пострадал в начале своей монашеской жизни.

Сознавая себя далеко стоящим от должного совершенства, подолгу и с болью в сердце умолял я Господа не попустить мне ошибаться, удержать меня в путях действительной Его воли, внушать мне слова, полезные братьям. И в самый час беседы с человеком я старался держать “слух” ума моего на сердце, чтобы улавливать Божию мысль и часто даже слова, которые нужно сказать.

Следование святому принципу православной традиции на практике встречается с невероятными трудностями. Люди образованные крепко держатся иного начала: своего разума. Всякое слово иерея для них является просто человеческим, и потому подлежащим критическому обсуждению. Последовать указанию духовника без рассуждения было бы для них безумием. То, что видит и разумеет духовный, того вовсе не воспринимает душевный и отрицает, потому что живет в ином плане (ср.: 1 Кор. 2:10, 13). Встречаясь с людьми, руководящимися своими собственными импульсами и отталкивающимися от слова, данного иерею по молитве, я отказывался испрашивать от Бога открыть пришедшему Его святую и всесовершенную волю. Таким путем я не ставлю их в положение борьбы с Богом, говоря им лишь мое личное мнение, хотя бы и подтвержденное ссылкой на творения св. отцов или Священное Писание, я оставляю их свободными от богоборчества, и как бы в праве безгрешно отклонить мой совет, как только человеческий. Конечно, это далеко отстоит от искомого нами в таинствах Церкви.

В наше время массового отступления от христианства священническое служение становится все более и более трудным. В своем стремлении изводить людей из ада, созданного их же противоречивыми страстями, он постоянно встречается с поразившей их смертью. Самое ощущение времени принимает странный характер: то оно нудно-тягучее, то исчезает, как не сущее, потому что нет осмысленных исканий.

Невозможно понимать людей. Они или слепы и “не знают, что делают”, или страдают духовным и умственным дальтонизмом. Часто видят вещи в диаметрально противоположном освещении, подобно фотографическому негативу... Узнать при этом действительную реальность жизни бывает уже невозможно. При таком положении не остается места никакому слову. Движения святой любви воспринимаются ими враждебно; терпеливое смирение представляется им лицемерием; расположение служить следствием мелкой заинтересованности. Характерно при этом, что самый дух христианского непротивления злу делает их неумеренно дерзкими; священников оскорбляют незаслуженно больно; приписывают такие намерения, о которых сами они вовсе не мыслили; беспощадно унижая, их обвиняют в гордости; всей своей установкой делают неудобным присутствие священника и в то же время осуждают за уклонение его от контакта в подобных условиях. И так без конца.

Благословляю Бога, открывшего нам тайну этого явления. Господь предупредил нас словом Своим, научил нас примером Своим. И если бы не так, то невозможно было бы не стать жертвою полного отчаяния. Один епископ, с горячностью отдававший себя на служение страждущим, многих спасший от внутренних и внешних катастроф, однажды написал мне: “я стал бояться любви”. Я позднее понял его слова так: те, которые получили от него пользу, привязывались к нему и в начале помогали ему в его святом служении; но затем, войдя в доверие, ставши необходимыми, посягали на его свободу, ставя повсюду затруднения, если он отдавал себя вновь пришедшим. В то время, когда я получил от него сие письмо, я еще не понимал страшного смысла его слов. Он открылся мне за годы моего служения в Европе. Я вспоминал не раз и продолжаю вспоминать до сего времени парадоксальные слова: я стал бояться любви.

Но вместе с тем становится видимым и иной аспект в служении нашем. К священнику люди относятся так же, как к Богу: отвергают его со страшной легкостью, как нечто непотребное, с уверенностью, что как только Он им понадобится, они позовут Его, и Он не откажется придти. “Отче, прости им, ибо они не знают, что делают”.

По моем приезде во Францию из Греции (Святой Горы) я встретился с людьми, от которых отвык за 22 года моей жизни там. Особенно за последние годы, когда я стал духовником для нескольких сот монахов всех видов аскетической жизни Афона. Не скрою, я был совершенно “дезориентирован”. Психология монахов, их терпение и выдержка настолько превосходили все и всех, что я встретил в Европе, что я просто не находил ни слов, ни внешних форм общения. То, что монахи воспринимают с благодарностью, в Европе сокрушало людей. Многие оттолкнулись от меня, считая меня ненормально жестким, даже до извращения евангельского духа любви. И я принимал эти отзывы с пониманием, что “нормы” аскетов-монахов и нормы людей западной культуры глубоко различны. Нет сомнений, самым “ненормальным” как для людей времен “Великого Инквизитора”, так и для наших современников был бы Христос. Кто может слушать Христа, или тем более последовать Ему? То, что монахам давалось десятилетиями плача, люди современные думают получить за короткий промежуток времени, а иногда за несколько часов приятной “богословской” беседы. Слова Христа, всякое Его слово пришло в сей мир свыше; оно принадлежит к сфере иных измерений и усвояется не иначе, как путем долгой молитвы со многим плачем. Без этого условия оно пребудет навсегда непонятным человеку, как бы он ни был “образован” даже богословски. Некто сказал мне: “Когда живешь под грузом непонятного, то задыхаешься”. Да, все мы люди неизбежно сокрушаемся, когда пытаемся всеми силами понять слово Христа. Сам Господь сказал: “Кто упадет на этот камень, разобьется; а на кого он упадет, того раздавит” (Мф. 21, 44). Встречаясь с этим свойством слова Христа, мы постепенно уразумеваем, что оно раскрывает пред нами вечные сферы безначального Духа. И затем все, что противится в нас слову Христа, мы живем как наличие смерти в нас. Итак, мы пребываем в состоянии глубокой раздвоенности: с одной стороны — благодарность, сладким ножом разрывающая наше сердце; с другой — нестерпимый стыд за самого себя и также ужас пред далекостью цели.

Всякому христианину необходимо постоянное устремление к Свету Христа и решимость претерпеть все последствия такого устремления в пределах земли. Только тогда достигаем мы уразумения евангельского слова, и приходит оно без возможности “наблюдения”, как это происходит, потому что речь идет о неописуемом реальном пребывании с нами Бога.

Во всякой другой сфере человеческой культуры возможно наблюдение “прогресса”, но не в нашей жизни. Часто Дух Святой отступает от нас за те или иные движения сердца нашего или мысли нашей. Но возможно оставление и в силу того, что сей Дух видит нас успокоенными и довольными уже полученным или достигнутым, и отступает, чтобы показать нам, как мы еще далеки от того, какими должны мы быть...

Монаху нести труд духовничества вовсе не просто. С одной стороны, ему лично ПОЛЕЗНО, когда о нем люди имеют весьма отрицательное мнение, так как осуждения со стороны людей помогают ему смиряться. От болезненного сердца возносится к Богу более глубокая молитва. Легче дается крик к Богу о спасении всего мира, так как сам он живет страданием, подобным страданию столь великого множества людей на земле. С другой стороны, если он несет служение духовного отца, то всякое дурное слово о нем внушает недоверие к нему со стороны лиц, которые нуждаются в наставлении, в утешении, в поддержке. Печаль его становится двойною: за себя самого, живущего недостойно званию своему, с другой — за вред, наносимый всей Церкви, всему человечеству, когда разрушается авторитет священнослужителей. Непослушание слову духовных отцов равносильно отвержению слова Самого Христа. (Приемляй вас, Мене приемлет, и отвергающий вас, Мене отвергает).

Так важно, чтобы среди священников или епископов было самое настоящее взаимное уважение, почитание. Чтобы прекратились между ними обвинения друг друга, борьба за власть, зависть к превосходящим своими дарованиями. Даже если и есть некоторые недостатки в том или другом служителе Церкви (а кто совершен из людей?), лучше внушать верующим доверие к тем священникам, к которым они легко могли бы практически обращаться в силу географических условий или еще почему-либо. Самое доверие христиан к священнослужителям будет источником вдохновения для последних сказать истинное слово. Мы знаем из слов Самого Господа, что “на Моисеевом седалище” восседают недостойные лица, и все же Христос говорил народу, чтобы они слушались своих пастырей, соблюдали повелеваемое ими, не подражая их образу жизни или деяниям.

Старец Силуан не имел определенного духовника в течение всей своей монастырской жизни. Обращался к тому, кто в данный момент был ближе, свободнее принять. Предварительно он молился, чтобы Господь благоволил о нем и через духовника дал ему оставление грехов и исцеление души.

Когда я имею дело с больными, тогда внимание мое направлено на их духовное состояние: знают ли они Бога и уповают ли на Него? Страдания же, боли и даже житейские катастрофы отступают на второй план. Как бы ни казалась ничтожною причина страданий человека, их нельзя презирать. Часто, и даже слишком часто, источником скорбей бывают неутоленные искания страстей греховных. Даже и в таких случаях духовник думает только об одном: как возможно исцелить человека сего. У людей, истомленных нищетой и трудами, и малый повод может вызвать великую боль, и на глубину болезни обращена его, духовника, молитва. Соболезнование всякому горю людскому естественно вызывает в душе духовного отца молитву. И что весьма характерно служителю Христа — так это узрение начальной вины всех бедствий и тягостных судеб вселенной. В сердце его скопляются муки всего мира, и он молится с печальным сердцем за всех и за всё.

На Святой Горе я значительно легче встречался с больными монахами, чем по приезде в Европу с живущими в миру. Первые (монахи) внутренне обращены к Богу, и все переводилось в духовный план. В Европе же превалируют психические напряжения; благодаря чему вынуждается духовник проявлять соучастие в том же плане, чтобы помогать людям. У одра таких больных, случалось, я включался в их страдания и духом, и душевно, и даже телесно, так что и тело мое молилось за них. Редко, но все же бывали случаи, что Бог принимал мои молитвы и исполнял то, о чем я просил Его. Неясным осталось для меня, почему иногда при меньшем напряжении молитвы моей ход болезни изменялся положительным образом, тогда как в другие времена при более глубоком молении состояние больного не улучшалось видимо.

Заметил я, что если во время молитвы за кого-либо в душе происходило преломление скорби сердца на покой и радость, то это явление всегда бывало верным признаком, что молитва услышана, и дано исцеление тому лицу.

Я не искал дара исцелять болезни тел. При молитве за недугующих я все предавал в волю Бога, Который знает, что нужно для каждого ради его спасения. Я совсем не уверен, что такая установка, т.е. избегание моего личного воздействия, была причиной бесплодности многих моих молитв. Я никак не хотел стать “чудотворцем”: мысль об этом почти пугала меня. И все же, как бы вразрез сему, были случаи, когда молитва оставалась безрезультатной и верующий печальным — приходила мысль, что священнослужителям необходимо свидетельство от Бога, что Он слушает их молитвы и удовлетворяет их прошения. Умножение помощи просящим о помощи чрез священника укрепляло бы веру многих в Церковь. Да и Сам Господь молился Отцу: “Отче... прославь Сына Твоего, да и Сын Твой прославит Тебя” (Ио. 17, 1).

Чаще случается при молитве за живых, что сердце наше переживает преложение скорби на радость. Но нечто подобное происходит и при молитве об уже умерших, и даже много времени тому назад. Чудное событие -встретить в духе живым образом давно умерших, прежде даже неведомых нам лиц. Такое общение с потусторонним миром особенно свойственно молитве святым. Но бывает, хотя не часто, и при молитве за усопших, ведомых или неведомых, сердце получает извещение об их состоянии, благом или тяжком. Неложное единение в Духе Святом с душами людей, недавно или много веков тому назад усопших, свидетельствует об их персональной вечности в Боге нашем. Встреча нашей любви с любовью тех, кто в нашем уме во время молитвы “преподает нам некое дарование духовное к утверждению нашему” (ср.: Рим. 1,11-12).

Люди возлюбили тьму, в которой смерть, и отвергают Свет, который есть жизнь, и временная, и вечная. Если у духовника сердце, любящее народ Божий, то душа его исполняется глубокого сострадания, когда он находится в состоянии невозможности передать им свет-жизнь. Я не раз останавливался на странном аспекте духовного служения; и это естественно, потому что в практической жизни это сопутствует духовнику все дни его подвига: “смерть действует в нас, а жизнь в вас”, — писал ап. Павел коринфянам (2:4, 12). Мало сего: за несение света жизни многие ненавидят служителей Христа, как прежде нас возненавидели Самого Господа: “Если мир вас ненавидит, знайте, что Меня прежде вас возненавидел... Помните слово, которое Я сказал вам: раб не больше господина своего. Если Меня гнали, будут гнать и вас; если Мое слово соблюдали, будут соблюдать и ваше” (Ио. 15:18 и 20).

Духовник при встрече с лицами, которые говорят ему о своих видениях, заботится прежде всего о том, чтобы верно распознать источник видения: было ли оно истинно дано Свыше, или только порождением возбужденной фантазии, или следствием влияния неприязненных духов. Задача подчас трудная и чрезвычайно ответственная. Если данное от Бога мы припишем сопротивной силе, то рискуем впасть в хулу на Духа Святого (ср.: Мф. 12:28-31). И наоборот: если демоническое действие признаем за Божественное, то толкнем доверяющего нам исповедника на почитание демонов. Отсюда всем без исключения духовникам необходима усердная и постоянная молитва вообще и на каждый отдельный случай, чтобы Сам Господь сохранил его от погрешностей в суждениях своих.

Когда духовнику положение вещей неясно, то у него в распоряжении остается “психологический прием”: предложить исповеднику быть недоверчивым ко всякого рода особенным явлениям. Если видение было действительно от Бога, то в душе его, исповедника, будет превалировать смирение, и он спокойно примет совет быть трезвенным. В обратном случае возможна реакция негативная и стремление доказать, что видение не могло быть иначе, как от Бога. Тогда есть некоторое основание усомниться в этом. Конечно, такой метод не более, чем паллиатив, и прибегать к нему не должно легкомысленно. Опыт показал, что когда кто-либо искушает брата своего, то тем самым толкает его на раздражение и огорчение.

Всем нам даны те же самые заповеди; отсюда следует, что все люди в глазах Господа — равны. Ни для кого не закрыт восход до последних степеней, до “полноты возраста Христова”. В грядущем веке земная иерархия, и социальная, и церковная, может нередко оказаться опрокинутой: “Бог избрал безумное мира, чтобы посрамить мудрых, и немощное мира... чтобы посрамить сильное; и незнатное мира и уничиженное... чтобы упразднить значащее” (см.: 1 Кор. 1:26-28; 15:24-28).

Духовные “старцы” не обязательно иереи или монахи. Это показала история русской Церкви XVIII и XIX веков, когда целые ряды подвижников благочестия, носителей великой благодати, уклонялись от священства и монашества, чтобы сохранить за собою свободу подвига, вне контроля официально установленных органов. Это печальное и разрушительное для всей жизни Церкви явление не всегда обуславливалось анархическими настроениями против самого принципа иерархии; из чтения книг о таких героях духа легко увидеть, что многие из них были воистину высокого духа богобоязненные люди, удостоившиеся явных благословений и дарований Свыше. Их жизнь не вызывала благоволения ни со стороны церковной иерархии, ни со стороны государственных административных властей и учреждений. Избегание некоторыми священства и монашества объяснялось еще и тем, что как только человек наденет рясу, так все и каждый считают себя вправе судить этих служителей Христа. Судить в подавляющем числе случаев неправедно, неприязненно, клеветнически. Особо одаренные из них весьма часто подвергались даже грубым гонениям, потому что их жизнь была выше разумения стоящих у кормила власти. История нашей Церкви полна подобных случаев, и нет нужды называть их по именам. Кто много и усердно молится, тому характерны переходы от одного состояния в другое; нередко от острого страдания к глубокой радости; от отчаяния к созерцанию и вдохновенной надежде; от долгого плача к сладкому миру, и подобное. От многих и длительных молитв, от внимательного воздержания во всем — утончаются восприятия: душа становится подобною самому чувствительному слуховому аппарату, ярко реагирующему на едва уловимые звуки, и даже на уже неслышимые движения воздуха. Когда же дух наш переживет сотни и более раз то подъемы, то падения, тогда и то, и другое усваивается душою настолько, что она как бы непрестанно носит в себе и царство, и ад. Многим, возможно, это покажется парадоксальным, но по существу это есть признак умножающейся любви; приближение к уподоблению Христу. Вот, ап. Павел пишет о себе: “Кто изнемогает, с кем бы и я не изнемогал? Кто соблазняется, за кого бы я не воспламенялся?” (2 Кор. 11, 29). Римлянам же он заповедал: “Радуйтесь с радующимися и плачьте с плачущими” (2, 15). Согласно пастырскому принципу отцов — никто не должен заповедовать своим пасомым деяний, которых сам не совершил. Не думаю, чтобы ап. Павел был в этом отношении менее строгим, чем отцы. Обращения к пастырям людей, переживающих трудные для них испытания, не могут быть регламентированы или организованы произвольно; невозможно определить такие-то часы для приема скорбящих и иное время для радующихся. Отсюда следует, что всякий пастырь, во всякое время должен быть в состоянии плакать с плачущими и радоваться с радующимися... изнемогать с впадающими в отчаяние и восставлять в вере соблазняющихся. Но и здесь, как во всей нашей жизни, — первый пример Сам Господь. Из евангельской истории, и особенно последних дней и часов Его, мы видим, как Он жил совместно недостижимую для нас полноту и страдания, и торжества победы; и смерть, и неотъемлемую от Него Божественную славу: “...вы знаете, что через два дня будет Пасха, и Сын Человеческий предан будет на распятие”, “...отныне не буду пить от плода виноградного до того дня, когда буду пить с вами НОВОЕ ВИНО В царстве ОТЦА МОЕГО”... “Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты оставил Меня?”... “истинно говорю тебе: НЫНЕ ЖЕ БУДЕШЬ СО МНОЮ В РАЮ”... “...и был пот Его, как капли крови, падающие на землю”... “Отче, прости им, ибо не знают, что делают”... “Душа Моя скорбит смертельно”... “Ты ли Христос, Сын Божий? Иисус говорит ему: ты сказал; даже сказываю вам: отныне узрите Сына Человеческого, сидящего одесную Силы, и грядущего на облаках небесных”.

И с нами, если мы действительно храним слово Христа, повторится все пережитое Им, хотя и с меньшей силой. Неисследима глубина Христовых страданий. Включаясь в них, мы получаем возможность познания высоты Божьего замысла о нас и достижения совершенства любви. По смерти нашей, страдания перестанут быть убийственными, как это бывает с нашим земным “составом”: они не смогут уже причинять ущерб НОВОЙ ЖИЗНИ, в избытке дарованной нам в наследие неотъемлемое. Дух человека сохраняет способность соболезновать всем, лишенным славы Божией, — подлинно сострадать, — но это будет лишь как многоразличные выявления всеобъемлющей любви: смерть не обладает спасенными во Христе. Здесь, на земле, духовные муки иногда доводят нас до порога смерти; но часто, в ответ на молитву, нисходит на нас благодатная сила и восстанавливает разрушенное; иногда даже с умножением жизненной энергии в нас. Если бы мы были способны хотя бы в малой степени проникнуть в безмерную скорбь Божией Матери при кресте, то нам стало бы ясным, что без содействия Свыше перенести их земное тело не может. Но любовь Духа Святого, пребывавшая на Ней со дня Благовещения, преодолела смертную боль: Она осталась жива, узрела Воскресшего Сына Своего возносящимся на небо, ниспославшего от Отца Духа Святого на рожденную в крови Церковь.

Все те, что знакомы с историей Церкви Христовой, знают — с каким трудом искались во все века такие выражения ее догматического сознания, о Боге ли, о самой ли себе (Церкви), которые удерживали бы от различных родов уклонений, деформирующих духовную жизнь ее членов, взятых отдельно, и ее бытия в целом.

Нам свойственна уверенность, исходящая из векового опыта, что всякому члену Церкви открыт путь к совершеннейшим, возможным на земле и на небе, степеням богопознания. И это независимо от какого бы то ни было социального происхождения или иерархического положения. Возьмем для примера ближайших к нам по времени преп. Серафима Саровского или старца Силуана; митрополита Филарета Московского или Иоанна Кронштадтского. Мы могли бы возвратиться к самому началу нашей Церкви — апостолам, бывшим бедными рыбарями. Довольно сего. И если бы было иначе, то пришлось бы поставить такие восхождения в Божественные сферы в зависимость от человеческой школы. Господь Самим Собою показал, что Бог-Отец часто бывает ближе к “малым” и обездоленным людям: “Семьдесят учеников возвратились с радостью, и говорили: Господи! и бесы повинуются нам о имени Твоем. Он же сказал им: видел сатану, спадшего с неба, как молнию. Се, даю вам власть наступать на змей, и скорпионов, и на всю силу вражью; и ничто не повредит вам. Однако ж тому не радуйтесь, что духи вам повинуются; но радуйтесь тому, что имена ваши написаны на небесах. В тот час возрадовался духом Иисус, и сказал: славлю Тебя, Отче, Господи неба и земли, что Ты таил сие от мудрых и разумных и открыл младенцам. Ей, Отче! Ибо таково было Твое благоволение. И обратившись к ученикам, сказал: все предано Мне Отцом Моим; и кто есть Сын, не знает никто, кроме Отца, и кто есть Отец (не знает никто), кроме Сына, и кому Сын хочет открыть” (Лк. 10:17-22). “И дивились иудеи, говоря: как Он знает Писания, не учившись? Иисус, отвечая им, сказал: Мое учение не Мое, но пославшего Меня. Кто хочет творить волю Его, тот узнает о сем учении, от Бога ли оно, или Я (как человек) Сам от Себя говорю” (Ио. 7:15-17).

Человеческая наука дает инструмент для выражения опыта, но знания, подлинно спасающего, сообщить не может без содействия благодати. Знание Бога есть знание бытийное, а не отвлеченно-интеллектуальное. Тысячи и тысячи профессиональных богословов получают высшие дипломы, но в существе остаются глубокими невеждами в области Духа. И это потому, что не живут они согласно заповедям Христа; и в силу сего лишаются света богопознания. Бог есть Любовь. А Любовь сия стяжевается путем сокрушающего кости покаяния и страха Божия: “...не бойтесь убивающих тело, и потом не могущих ничего более сделать... бойтесь того, кто, по убиении, имеет власть ввергнуть в геенну: ей, говорю вам, того бойтесь” (Мф. 12:4-5). По утверждению отцов нашей Церкви, без прохождения чрез огненную печь страха Божия любовь Божественная не вселяется в душу. Сия Любовь объемлет всю тварь; она соединяет со Всемогущим Владыкой, Богом Любви; она есть Свет, драгоценность, ни с чем не сравнимая. Потерять этот перл — страшно душе. Природа страха Божия неописуема, как все в Боге нашем. Можно как-то говорить об “узле” духовного состояния человека: вера во Христа есть начало Любви, но еще предрассветный Свет. Вера сия пробуждает глубокое покаяние внутри нас и некий страх утерять обретенное сокровище, т.е. Бога. Чрез молитвенный плач раскаяния очищается наше существо, и тогда рождается надежда. Надежда, как большая степень любви к Богу, умножает страх не удостоиться вечного с Ним пребывания. При каждом восхождении духа нашего к большей любви непременно проходим мы чрез умноженный страх. Когда же великая Любовь Христова коснется сердца и ума нашего, тогда в пламени этой святой Любви дух наш объемлет всю тварь великим состраданием любви, и чувство перехода в вечность Божию приобретает непреодолимую силу. Это событие грандиознее всех иных событий в истории падшего мира: Бог соединяется с человеком воедино.

Простите меня: я не в силах воплощать в слова “избыток жизни”, дарованной нам во Христе. Не вижу, как возможно приступить к тому, чтобы изобразить как-то тот чудесный, при всей парадоксальности, клубок заполняющей сердце жизни. Вот, я ненавижу себя, как я есмь. От этой ненависти к себе молитва становится как бы безумною, всепоглощающею и вырывает меня из всего тварного; переносит дух мой в светоносную беспредельность, неописуемую бездну. Там я забываю горечь тяжкой ненависти к себе: все становится Любовью Бога в тотальном отвлечении от себя. Так странно сплетаются — ненависть к себе с любовью к Богу. То же со страхом: он пожирает меня до большой боли, но Любовь исцеляет эту боль, и я не помню страха. Но когда дух наш возвращается от этого пира Любви Божией во Христе, тогда снова привходит страх удаления от того Света, от той Жизни: не навсегда ли сие?

Сам человек не хочет возвращаться в сей мир, но любовь к Богу-Христу неотрывна от любви к ближнему — сочеловеку. Пребывать и действовать в условиях земной повседневности возможно не иначе, как при сниженной благодати. В состоянии крайней напряженности молитвы — как и о чем будешь говорить с людьми, страдающими в борьбе за хлеб и жилище, за семью или супружескую связь, за неудачу в делах или от болезней, своих или дорогих близких душ, и подобное сему? Не поможешь человеку, если презираешь его примитивные нужды. В служении христианском неотступно сострадание любви. Нужно: или принять в свое сердце трудности и горе пришедших, или обратное: войти в их сердце, в их терзания, стать с ними едино. Вынуждаешься стоять при этом в опасности вступить с ними в борьбу, заразиться их спорливостью, раздражиться их противоречиями и непослушанием; нередко же и неприязнью к тебе. Им служишь, им отдаешь приобретенное десятилетиями плача святое достояние, а они тобою же недовольны. Бросить их? Или умирать за них, как умирали все апостолы и их наследники-пастыри?

“В труде и в изнурении, часто в бдении, в голоде и жажде, часто в посте, на стуже и в наготе... ежедневное стечение людей, забота о всех Церквах. Кто изнемогает, с кем бы я не изнемогал? Кто соблазняется, за кого бы я не воспламенялся?” (2 Кор. 11:27-29)... И опять он же: “...ныне, как и всегда, возвеличится Христос в теле моем, жизнью ли то, или смертью. Ибо для меня жизнь — Христос, и смерть — приобретение. Если же жизнь по плоти доставляет плод моему делу, то не знаю, что избрать. Влечет меня то и другое: имею желание разрешиться и быть со Христом, потому что это несравненно лучше; а оставаться во плоти нужнее для вас. И я верно знаю, что останусь и пребуду со всеми вами, для вашего успеха и радости в вере” (Фил. 1:20-25).

В подобном разрыве живут обремененные пастырским служением. С одной стороны ясное сознание, что нет пользы человеку, если он приобретает весь мир, а душе своей повредит (ср.: Мр. 8, 36); с другой — повеление Господа: “... идите, научите все народы, крестя их во имя Отца, и Сына, и Святого Духа” (Мф. 28, 19). “Даром получили, даром и давайте” (Мф. 10, 8). Параллельно с этим идет мысль: самая насущная нужда людского мира в том, чтобы ЗНАТЬ ИСТИННОГО БОГА (Ио. 17, 3). Но как найти Его? Итак, необходимо, чтобы ЗНАНИЕ Бога пребыло на земле, чтобы люди не блуждали, как овцы без пастыря. Это знание настолько важно, что преп. Исаак Сирии говорит страшную вещь, трудно понимаемую и не без боли воспринимаемую: “Творящих знамения, чудеса и силы в миру не сравнивай с безмолвствующим с ведением. Бездейственность безмолвия возлюби паче, нежели насыщение алчущих в мире и обращение многих народов к поклонению Богу”, (преп. Исаака Сирина Слово 56-е, стр.280).

Возлюбить внешнюю бездейственность безмолвия более, чем насыщение алчущих? Есть два вида алчущих: телесно и духовно. “...Наступают дни, — говорит Господь Бог, — когда Я пошлю на землю голод, — не голод хлеба, не жажду воды, но жажду слышания слов Господних. И будут ходить от моря до моря и скитаться от севера к востоку, ища слова Господня, и не найдут его. В тот день истаявать будут от жажды красивые девы и юноши, которые клянутся грехом Самарийским и говорят: “жив бог твой, Дан! и жив путь в Вирсавию!” — Они падут и уже не встанут” (Амос. 8:11-14). Ныне наблюдается повсюду смятение духа, непрестающее возрастать отчаяние. Книг издается как никогда много, но, к сожалению, большинство из них носит характер синкретический, с попытками склеить в единое целое разнородные элементы, часто в самом ядре своем противоречивые и практически несовместимые; откуда умножающаяся растерянность. Святой Исаак Сирин покаяние и разумное безмолвие считал наиболее верным путем к глубокому познанию Бога и жизни в Нем. И именно это, что так редко на земле, считал он наиважнейшим делом. Утеря истинного боговёдения, данного нам Христом и Духом Святым, была бы ничем не вознаградимым ущербом для всего мира.

Многих встретил я, проходящих серьезный кризис в плане духа. При общении с ними я вспоминал мой кризис, длившийся годами с предельным для меня напряжением. Когда победила во мне молитва, я бросил мою профессию (живописца) и поступил в Богословский Институт в Париже. Там собрались хорошие молодые люди и состав профессоров был на должной высоте. Но меня “душила” молитва день и ночь, и я оставил Институт, чтобы отправиться на Афон, где вся жизнь сосредоточена главным образом на богослужении и молитве. Слушать курсы по церковным наукам было в то время для меня невозможным, так как, отдавая силу внимания моего ума на усвоение преподаваемых предметов, я не находил затем в себе ту цельность устремления к Богу, с которой уже сроднился в предшествующее время. Мне было ясно, что если я жажду познать Бога, то я должен отдать себя Ему в большей мере, чем я отдавался искусству. Вечность Божия влекла меня. Но, покидая Францию, я все же сжигал мосты позади себя, чтобы, в случае колебаний, не смог затем возвратиться к прежнему. Я пережил одну минуту искушения: подымаясь от моря к монастырю, я был атакован мыслью: вот, ты добровольно идешь в пожизненную тюрьму! И это был единственный случай за всю мою жизнь, когда сердце мое на мгновение колебалось. Сейчас я вспомнил о нем, но в течение десятилетий я никак не обращался к прошлому: впереди, безмерно далеко искомое мною, а у меня всего лишь немного быстротекущих дней. Душа моя иссохла в суете этого мира, и мне нужна живая вода, исходящая от Творца моего и “текущая в жизнь вечную”. Я пишу и все время удерживаю себя, чтобы не говорить тем языком, который по существу единственно возможен для выражения мучительной боли всего моего состава, в искании моем Бога Спасителя моего. Все тело мое также молилось, сжимаясь тесно воедино. Лоб, крепко прижатый к земле; слезы текли ручьями, горящие, растворяя внутри меня жесткие камни страстей. Печаль сердца моего была сильнее, глубже, чем возможна она при какой бы то ни было потере земной. Я стремился открыть себя Богу всего, до конца. Я умолял Его не отвергнуть меня от Лица Своего; дать мне познать истинный путь к Нему; отстранить от меня всякое заблуждение, могущее отвести меня в сторону. Я знал мою низость, мою скверну, мое невежество, уродство, развращение и изнемогал от видения себя таким, как я есмь. И нужда моя исцелиться силою Духа Святого была подобною нужде молодого, жадно тянущегося к жизни, но нещадно убиваемого какою-либо болезнью. Бог открылся мне еще до ухода в богословскую школу. На Афон я приехал свободный от сомнений в истинности Сына Божия, Который только и может мне открыть Отца Своего. Но я был во аде: Святому Святых невозможно принять такую мерзость. И крик мой об обновлении меня во всех планах моего существа был воплем в пустыне... боюсь сказать — в пустыне космической, не земной. И боль была вневременной.

Пережитое мною, с одной стороны, помогало мне в моем служении как духовника, сначала на Святой Горе, с монахами, затем в Европе, с людьми различных возрастов, психических состояний и интеллектуальных уровней, и с другой — вводило меня в ошибки. Я думал, что все люди стремятся к Богу с одинаковой силой, и в этом была моя ошибка. Судить по себе было не всегда правильным.

Глубоким было мое сознание моего убожества, но, несмотря на сие, я не мог отказаться от наложенного на меня духовнического служения. Я его не искал никак. Вообще я ничего не искал в мире сем в то время, потому что все мое существо влеклось к Богу, пред Которым я так тяжко согрешил. Самоосужденный, я умом жил во аде. Лишь моментами я испытывал скорбь от неприязни некоторых отцов и братьев монастыря, вообще же мне было глубоко безразлично, какое положение я занимаю в этом веке, или как ко мне относятся старшие и младшие меня. Я не знал зависти. Не существовало для меня такого общественного или даже и иерархического ранга, который мог бы утолить огонь, пожиравший мою душу. Быть может, присутствие этого огня внутри меня вызывало раздражение некоторых на меня; быть может в силу этого горения мое поведение было не совсем обычным для людей? Кто знает. Только всею силою я нуждался в прощении от Бога и не внимал ничему другому.

Незадолго до своей кончины старец Силуан неожиданно для меня однажды сказал: “Когда вы будете духовником, не отказывайтесь принимать приходящих к вам”. В тот час я чувствовал себя на краю моих физических сил, будучи изнуренным лихорадкой, которая в легкой форме мучила меня в те годы. Не знал я, сколько времени осталось мне жить, и потому не обратил внимания на слова старца. Я думал: старец не знает, насколько я болен. Действительно, немедленно исчез из моего сознания его завет.

Вспомнил я о них через четыре или пять лет, когда, тоже неожиданно, я был приглашен игуменом архимандритом Серафимом быть духовником в их монастыре Святого Павла. Конечно, я за послушание старцу Силуану не возразил ни слова и сказал, что я приду к ним в назначенный день. Выпавший на меня подвиг духовничества коренным образом переменил мою жизнь, но не к углублению, а к потере благодати. Целостность моего прежнего искания была нарушена. Непрерывность пребывания во “внутреннем человеке” ослаблялась сосредоточением внимания на том, что говорили мне приходившие ко мне на исповедь. Я знал, что ТАМ, ВНУТРИ, НАЧАЛО И ТАМ КОНЕЦ И ЗАВЕРШЕНИЕ; ОТТУДА ИСХОД И ТУДА ВОЗВРАТ. Без напряженной молитвы из сердца, не испросив от Бога слово и благословение на всякое время, — суетным будет духовническое служение; без постоянного вразумления Свыше даже Церковь превратится в одну из полуслепых сил мира сего, столкновением которых (сил) вносится разрушение в жизнь вселенной. В чем труд духовника? В тщательной работе над каждым человеком, чтобы помочь ему войти в область мира Христова; содействовать внутреннему возрождению и преображению людей благодатью Святого Духа; сообщить мужество малодушным на подвиг жизни по заповедям Господним. Словом — духовное образование всех и каждого. “Образование” от слова образ. Один сербский епископ* прекрасно писал на эту тему: какой или чей образ строится современными школами? Какая из школ знает, что человек создан по образу Бога безначального. И Он явился на земле и открылся человеку; и мы теперь знаем, что истинное образование состоит в том, чтобы восстановить в потомках Адама образ Христа, погубленный в падении.

Духовник в своем служении стоит в необходимости всегда молиться за людей, близких и далеких. В этой молитве он погружается в новую для него жизнь. Молясь за тех, что пребывают в отчаянии от непреодолимых трудностей борьбы за существование, он испытывает беспокойство, тревогу за них. Молясь за больных, он ощущает их душевный страх пред смертью. Молясь за пребывающих во аде (страстей), сам он переживает адское состояние. Все сие он живет внутри себя самого, как свою муку. Но в действительности это не он сам: он лишь воспринимает и несет тяготы других лиц. В первый момент он сам не понимает, что же происходит; он в недоумении, почему снова и даже больше прежнего он атакован страстями, многих из которых он не знал в прошлом. Лишь позднее он узнаёт, что введен в борьбу за жизнь других; что молитва его настигла духовную действительность тех, за кого она приносится Богу. Он охвачен дыханием смерти, поразившей человеческий род. И его личная молитва, и литургическая принимают космические измерения. Борьба за жизнь вверенных ему Промыслом Всевышнего иногда длится недолго: несколько слов из сердца к Богу любви; но бывают случаи и длительного состязания. Отдавая свою жизнь, он, духовник, и себя самого еще не живет как совершенно свободного от страстей; он молится за других, как за самого себя, ибо их жизнь слилась с его жизнью. Он кается за себя и за других. Он умоляет о помиловании “всех нас”. Его покаяние становится покаянием за весь мир, за всех человеков. В этом движении его духа есть уподобление Христу, взявшему на Себя грехи мира. Тяжка сия молитва: никогда не видится искомый результат: мир в целом отталкивает сию молитву с неприязнью.

Молитва покаяния неописуемо чудный дар нам Небесного Отца: “Тогда отверз им ум к уразумению Писаний. И сказал им: так написано, и так надлежало пострадать Христу, и воскреснуть из мертвых в третий день, и проповедану быть во Имя Его покаянию и прощению грехов во всех народах...” (Лк. 24:45-47).

Начало проповеди Христа — “Покайтесь, ибо приблизилось царство небесное” (Мф. 4, 17), утерянное нами. Ясно, что это было не иное что, как продолжение начавшегося в раю — великого разговора между Богом и человеком (ср.: Быт. 3:8 и далее). Призываемые Богом к покаянию Адам и Ева отказались признать свою неправду. Ева малодушно обвиняла Змея, Адам же нагло и Еву, и Самого Бога, давшего ему такую жену.

Тягуче протекали век за веком; в их нудном течении изведало человечество последствия разрыва с Богом-Отцом. Появились души, приготовленные многообразными страданиями к восприятию отчасти общения с Богом: тогда было дано Синайское Откровение. Чрез закон Моисеев избранные люди жили пред Лицом Невидимого Вседержителя и возросли духом до способности дальнейшего примирения с Ним; и тогда явился во плоти Тот, Кто беседовал с Адамом и Евою в тот день, когда началась трагическая история человечества. Так восстановилось прерванное на тысячелетия наше непосредственное общение с Персоной Творца мира.

Господь открыл нам тайны Бытия Божественного и бытия тварного. Но все “Дело” Его (Ио. 17, 4) настолько грандиозно, что ни око ума нашего не может вместить даже деталей его (Дела), ни энергия сердца обнять любовью чудеса Его. В слове на Пасху св. Иоанн Златоуст говорит: “Ад огорчился, ибо был низложен: принял тело, но столкнулся с Богом; принял землю, а встретил небо; принял то, что видел, и впал в то, чего не видел”. Именно так бывает с нами, когда решаемся последовать Иисусу Христу. Мы видим человека в тварной плоти, но в действительности Он Бог; мы созерцаем Его идущим без сопротивления на неправедную казнь, но узнаём в Нем нашего Творца и Спасителя; мы слышим из Его уст наши обычные слова, но чрез них нам открывается вечность Абсолютного Бытия.

Чем полнее устремляется дух наш вслед Иисусу Назарянину, тем разительнее становится контраст между Его небесным миром и видимой реальностью нашей вселенной. Одним из первых последствий прародительского падения было братоубийство. И с того времени вся история наша полна преимущественно этим грехом. Естество Всечеловека оказалось разорванным в клочья: встречаясь с себе подобными, люди уже не узнают самих себя: единства всем нам общей жизни. Борясь за свое индивидуальное существование, они убивают братьев, не разумея, что тем же самым жестом погружают и себя в общую смерть. На смену союзу любви в души людей проникла губительная страсть: доминировать над ближними, чтобы обеспечить себе и детям комфортабельную жизнь. В силу этого ослепления весь наш мир погрузился в моря крови, в атмосферу вражды, в кошмар взаимных истреблении. Грех прародителей внес повсюду распад. От одержимости духом братоубийства человечество до сего дня не только не освободилось, но продолжает еще более погрязать в смертоносном дурмане. Опыт веков не научил людей. Победа насилием в этом мире всегда и неизбежно временна; при переходе в вечность она явится нескончаемым позором.

“Все вы братья, — сказал Учитель-Христос (Мф. 23, 8-9), — Один у вас Отец, Который на небесах”.

Господь Иисус Христос — самое великое чудо — пришел на землю, чтобы спасти нас; но и Его они убили. Однако “поражение Пастыря” в плане видимом в сфере Духа вечного было несравненной победой (Мф. 26, 31): победой и в страданиях преданной любви, принесшей неувядающий плод. Так будет и с теми, кто последует Его стопам. Любящие Христа сохранят слово Его, и в конце всего они окажутся истинными победителями и упокоются с Ним во царствии Его (ср.: Ио. 16, 33).

Духовническое служение в условиях нашей эпохи — задание сверхчеловеческое. Трудно спасаться в наши дни массовой апостасии. Современники Иисуса “вышли с мечами и кольями, чтобы взять Его... но Господь сказал им: теперь ваше время и власть тьмы” (ср.: Лк. 22:52-53).

Не сгустилась ли еще более сия инфернальная “тьма” в наши дни? Ибо не перестает возрастать отчаяние у насельников нашей планеты, и до крови тяжко молиться за сей мир, как он есть. Приведу одну из моих молитв к Богу Вышнему: Открой сердцу моему тайны Твои; яви мне грешному Твою сокровенную от века Премудрость; Духом Твоим Святым просвети умные очи сердца моего, чтобы мог я узревать Твой благой промысл о всем роде людском даже в самых ужасных событиях современности. Дай душе моей силы терпеливой любви, ибо я изнемогаю в тленной плоти моей от узрения и еще более от слуха о нестерпимых пытках, совершающихся по всей земли над плененными братьями... Ты не раз давал мне уверенность в окончательной победе Света Твоего, и все же — Ты видишь, я изнурен в служении моем.

С молодых лет стою я в скорбном недоумении от развертывающейся предо мною картины. Но бывали часы странного торжества, когда крайнее безумие всего удостоверяло меня в неизбежности наличия иного “полюса” в бытии мира — Премудрости. Я не постигал ее, но она вливала в душу надежду преображения твари, и молитва о всем мире возрождалась в сердце, и Свет незаходимый исцелял мою душу.

При молитве о людях сердце нередко ощущает духовное или душевное состояние тех, о ком приносится Богу молитва. Благодаря сему, духовник может переживать их “судьбы”: довольство и счастье в любви, изнеможение в трудах, страхи от грядущих на них бедствий, ужасы отчаяния и подобное сему. Вспоминая пред Господом болящих, он духом склоняется над одрами миллионов людей, в каждый данный момент смотрящих в лицо смерти, пребывающих в мучительной агонии. Переводя внимание на умерших, иерей естественно умом идет в тот мир и соучаствует или в спокойной преданности души Богу, или в испуге пред неведомым, поражающем воображение прежде, чем постигнет самый факт ухода из этого мира. И если стояние у постели только одного умирающего в агонии дает нам видение, потрясающее своим контрастом с нашим представлением о первозданном человеке, то мысль духа нашего о всех страдальцах земли становится превышающей меру выносливости нашей психики и даже тела. Для священника и духовника это чрезвычайно ответственный порог: что сотворить? Закрыть ли глаза на все ради нормального всем нам инстинкта самосохранения, или же пойти дальше? Без предварительного подвига глубокого покаяния по дару Свыше это “дальше” недоступно человеку. По существу речь уже идет о следовании за Христом в Гефсиманский сад и на Голгофу, чтобы вместе с Ним, Его силою, жить трагедию мира, как свою ЛИЧНУЮ; сверхвременно и сверхпространственно в духе обнимать сострадательной любовью весь род наш, погрязший в неразрешимых конфликтах. Сердцевина всемирной трагедии в том, что нами забыто и даже отвергнуто изначальное призвание наше. Всегубительная страсть гордости преодолевается только тотальным покаянием, чрез которое нисходит на человека благословение Христова смирения, творящее нас чадами Отца Небесного.

Не только наш психофизический состав отказывается включиться в мироискупительную молитву и жертву любви Иисуса Христа, но и дух наш страшится сего события, и ум не в силах подняться “туда”, на гору, высочайшую духовно всех иных гор, где Господь предал Свой дух в руки Отца. “Человекам это невозможно, но не Богу; ибо все возможно Богу” (Мр. 10, 27). Восход “туда” осуществляется без предварительной идеи о сем событии; возносится душа как бы естественным образом в собственной молитве раскаяния о своих грехах, о своем падении, которое единит ее (душу) чрез это состояние со всеми истекшими веками истории человечества, и это вдруг, неожиданно, ненамеренно. В напряженном плаче о себе самой душа, по дару Духа Святого, вводится бытийно в сущность нашего греха в его метафизическом измерении — как выпадения из блаженной нетленной жизни во Свете, исходящем от Лица Отца всяческих. Это не философское созерцание, не интеллектуальное богословствование; это — ФАКТ нашего бытия: в падении Адама человечество оттолкнулось от Бога. Что действительно страшно, так это то что в нашем ослеплении мы не видим нашего греха. Его природа приоткрывается нам чрез веру в Божество Христа.

“Иисус сказал: Я отхожу, и будете искать Меня; и умрете во грехе своем. Куда я иду, вы не можете прийти... вы от нижних, Я от вышних; вы от мира сего, Я не от сего мира. Потому Я и сказал вам, что вы умрете во грехах своих: ибо если не уверуете, что это Я (Который сотворил вас), то умрете во грехах своих. Тогда сказали Ему: кто Ты? Иисус сказал им: прежде всего, Я то, что и говорю вам” (Ио. 8:21-25).

Так мы познаём, что наш личный грех есть грех всего мира людского. И священническая молитва о прощении грехов миру есть покаяние о всем человечестве. Простите меня: я не вижу словесного подхода к тому, о чем идет речь. Каждый, кто истинно кается в своих преступлениях против любви Отчей, силою Самого Бога переносится в эту таинственную ныне для нас сферу. Я маленький человек, но я принадлежу великому телу всечеловечества и не могу вырвать себя оттуда. Мой грех я сначала живу именно как только мой; но позднее раскрывается для меня, что это ТОТ ЖЕ САМЫЙ ГРЕХ, что описывается в Библии, в книге Бытия (гл. 3). Я ничтожен, но не ничтожно происходящее во мне; не ничтожно и в очах Создавшего меня. Ведь и Он Сам “истощил” Себя до “уничижения”, крайнего, непостижимого нам. Он совершил сие, будучи по естеству Своему беспредельно великим Богом; и это — чтобы спасти нас.

Вот уже многие годы, как я стараюсь внушить обращающимся ко мне, чтобы они воспринимали постигающие их испытания не только в границах их индивидуального существования, но и как откровение о том, чем и как живет и жило истекшие тысячелетия все человечество. Всякое переживание и радости, и боли может стать для нас новым познанием, необходимым для нашего спасения. Когда мы чрез нас самих живем весь мир людской, всю историю человечества, тогда разрываем замкнутый круг нашей “индивидуальности” и выходим на просторы “ипостасной” формы бытия, становясь победителями смерти, причастниками божественной беспредельности.

Сей дивный путь никому, кроме христиан, неведом. В начале опыт такого исхода из тесной тюрьмы индивида может показаться парадоксальным: сами мы пребываем в страдании, сокрушающем нас, и где найдем силу духа обнять состраданием те миллионы людей, которые в каждый данный момент страдают подобно нам, и быть может, и даже наверное — еще больше? Если у нас радость, это еще как-то доступнее, но когда с нашей болью мы не способны справиться, сострадание же множеству лишь увеличит и без того несносное наше мучение. Однако, проделайте сие, и вы увидите, как в глубоком плаче молитвы о всем страждущем человечестве проявится энергия иного порядка, не от мира сего. Этот новый вид сострадания, нисходящего Свыше, отличается от первого, замкнутого в себе, тем, что оно уже не убивает, а оживотворяет нас. Горизонты нашей личной жизни раздвигаются безмерно, и многие места Евангелия и Посланий становятся понятными, как бы словом о нас самих... больше того: нашим уже словом. Пример: “Всякое наказание в настоящее время кажется не радостью, а печалью; но после наученным чрез него доставляет мирный плод праведности” (Евр. 12, 11). Или: “...взирая на Начальника и Совершителя веры Иисуса, Который, вместо предлежащей Ему радости, претерпел крест, пренебрегши посрамлением, и воссел одесную престола Божия...” (Евр. 12, 2). Открыванием себя для большего страдания в духе преодолеваем наше индивидуальное испытание. Так особенно будет в конце: смертию преодолевается смерть, и обретается сила Воскресения.

Всем нам необходимо много молиться, чтобы чрез горячую и многолетнюю молитву, особенно покаянную, трансформировать нашу падшую натуру настолько, чтобы она стала способною усвоить открывшуюся нам Безначальную Истину. И сие прежде, чем мы покинем сей мир. Христос, явивший нам в нашей плоти сию Истину, — влечет нас к Себе и призывает следовать за Ним. Наше вечное с Ним пребывание в Царстве непоколебимом зависит от нашего ответа на Его призыв. Безмерное величие стоящей пред нами задачи наводит страх на сердце наше и ум. Страх любви, потому что мы можем оказаться совершенно недостойными Бога. Страх пред болезненным подвигом, потому что “Царство СИЛОЮ берется” (Мф. 11, 12). Неописуема сия брань. Побежденному злою гордостью или низкими страстями грозит “тьма кромешная” (ср.: Мф. 8, 12; 13:41-43). И с другой стороны: “Побеждающему дам сесть со Мною на престоле Моем, как и Я победил, и сел с Отцом Моим на престоле Его. Имеющий ухо да слышит, что Дух говорит...” (Откр.3:21,22).

Нам предстоит грандиозная битва, но битва особая, святая, непохожая на братоубийственные войны, заполнившие историю нашего мира со времени первого убийства Авеля братом его Каином. Общий для всех нас и единственный подлинный враг — наша смертность. Мы должны страдальчески бороться против живущей в нас смерти, начиная с самих себя. Евангелие Господа принадлежит иному плану, высшему, надмирному: все в нем “не по человеку и не от человека” (ср.: Гал. 1:11-12). Преступно умалять его вечные измерения, потому что тогда оно утеряет для людей притягательную силу и даже смысл. Конечно, заповеди Христа: “любите врагов ваших... будьте совершенны, как совершен Отец ваш небесный” — превосходят наш ум и нашу силу. Но Христос в плоти нашей явил сие совершенство: “Он победил мир”. Значит и нам может быть дана победа, когда мы с Ним. О Своем слове Христос выразился, что оно есть семя: “семя есть слово Божие” (Лк. 8, 11). Пусть пребудет оно в нас как семя не от мира сего; по кончине, попав в родные для него условия, оно даст нетленный плод.




Библиотека

Помоги ближнему...

Работа портала «Православие.By» осуществляется по благословению Высокопреосвященного митрополита Филарета, почетного Патриаршего Экзарха всея Беларуси. Сайт не является официальным приходским или церковным изданием. Белорусский православный информационный портал «Православие.By» ставит перед собой задачу показать пользователям интернета истинность, красоту и глубину Православия. Если вы хотите задать вопрос или высказать свое мнение по поводу сайта или статей, напишите нам, воспользовавшись почтовой формой. Обратная связь.

© 2003-2018 Православие.By - белорусский православный информационный портал. Мнение авторов материалов не всегда совпадает с мнением редакции.
При перепечатке ссылка на Православие.by обязательна.
Православное христианство.ru. Каталог православных ресурсов сети интернет