Церковь Христова. Рассказы из истории христианской Церкви: Падение Иерусалима

Георгий Орлов 29 ноября 2011
2750


Приближалось время, когда страшная казнь должна была постигнуть иудеев, которые с таким безумным упорством отвергали истину и спасение. Подданство римлянам становилось для них тяжелым; и они волновались беспрестанно, ожидая со дня на день появления Мессии, Который бы освободил их от ненавистного ига и возвеличил их над всеми народами мира. Римское правительство принуждено было силою усмирять эти волнения, и ожесточение иудеев возрастало. Все служило для них предлогом к восстанию; всякая мера римского правительства возбуждала негодование; вся страна волновалась. Являлись беспрестанно лжепророки, которые приобретали влияние над народом, обещая ему от Господа знамения и чудеса. Иудеи были в таком напряженном состоянии духа, что готовы были верить всякому, кто льстил их надежде на независимость, и бросаться в самые отчаянные предприятия. Волхвы и чародеи прельщали народ мнимыми чудесами, предвещавшими, будто бы, скорое избавление; лжепророки уводили огромные толпы народа в пустыню для того, чтобы там ожидать явления Мессии. Какому-то египтянину удалось собрать вокруг себя на гору Масличную до тридцати тысяч человек. Он звал их идти на Иерусалим, чтобы освободить святой город от позора чуждого владычества и обещал им, что стены города падут от одного его слова. Только силою оружия успели разогнать это сборище.

Понятно, что римским правителям было трудно ладить с беспокойными иудеями. Исповедуя не одну с ними веру, они, иногда даже без умысла, нарушали священные для народа обычаи, и это всякий раз приводило иудеев в крайнее раздражение. Римское знамя во святом городе, языческая стража у дверей храма, – все казалось иудеям умышленным поруганием их святыни, и производило кровавые смуты. Некоторые из римских правителей щадили эту раздражительность покоренного народа, и избегали тщательно всего, что могло бы показаться ему нарушением священных законов и обычаев; но два последние правителя, Альбин и Гессий Флор, довели иудеев до отчаяния корыстолюбием своим и всевозможными притеснениями. Тогда иудеи, потеряв всякое терпение, решились взяться за оружие, и вскоре восстание, как пламя, охватило всю страну.

Под предводительством смелых и отчаянных вождей, преимущественно из Зилотов, иудеи овладели крепостью Массадою и перерезали в ней весь римский гарнизон. Умеренная партия еще хотела удержать народ от решительного разрыва с римлянами, но советов и убеждений уже не слушались. Зилоты с приверженцами умертвили первосвященника Ананию, который советовал им покориться. Сожгли дворец царский и затем предали огню архив, в котором хранились домовые записи, чтобы тем привлечь к себе более народа. Затем они вскоре овладели главною римскою крепостью в Иерусалиме.

Это явное восстание вспыхнуло в 66 году. Вероятно, успехи иудеев были бы значительны, если бы при самом начале войны не возникли между ними раздоры, которые сделались главной причиною их бедствий. Начальником мятежников был Манолим, сын Иуды Галилеянина. Представляя себя горячим ревнителем закона, и проповедуя восстание против римлян, Манолим приобрел огромное влияние над народом. Первые успехи его еще усилили это влияние, и он стал в Иерусалиме править с властию почти царской. но это возбудило против него другого искателя власти, Елеазара, сына убитого первосвященника Анании, и он стал вербовать себе приверженцев для того, чтобы свергнуть власть Манолима. Это ему удалось; неожиданно напав на Манолима, он предал его казни, и сам принял начальство. Затем он осадил крепость, в которой еще держались остатки римского гарнизона, и, наконец, убедил римлян сдаться, обещая даровать им свободу и жизнь. Римские воины, долго терпевшие голод, поверили обещанию, сдались, и были все до одного перерезаны иудеями.

Это ужасное вероломство совершилось в день субботний, самые виновники устрашились своего злодеяния, и уныние и страх наполнили все сердца: кто ожидал страшного возмездия от римлян; кто страшился проявления гнева Господнего за злодеяние и нарушение священного дня. Уже дело зашло так далеко, что война была неизбежна.

Римский правитель Сирии, Кестий Галий, видя повсюду возмущение и беспорядки, двинул сильное войско в Иудею. Он легко овладел некоторыми городами Галилейскими: Лиддою, Завулоном, и остановился в нескольких стадиях от Иерусалима. В Иерусалиме было в это время огромное стечение народа, по случаю праздника кущей. Но, несмотря на святость праздника, иудеи собрали значительные силы, и с яростию напали на римлян, которые принуждены были отступить, потерпев сильный урон.

Весть о поражении Кестия Галия ужасно раздражила императора Нерона: он тотчас же послал против иудеев огромное войско под начальством храброго и опытного полководца, Веспасиана. Веспасиан открыл военные действия в Галилее, и вскоре овладел многими городами, хотя эти города были сильно укреплены, и иудеи защищались с отчаянным мужеством. Они дрались до последней крайности, предпочитая смерть рабству римлян. Война была жестокая, беспощадная; погибло огромное число иудеев. Одна крепость, Иоталам, под начальством Иосифа Флавия, держалась около двух месяцев; во время осады погибло до 40.000 иудеев и когда, наконец, город был взят, чтобы не попасть в руки римлян, один только начальник, Иосиф Флавий, сдался Веспасиану, и приобрел его расположение, предсказав ему, что он будет императором; но этот поступок заклеймил его позором в глазах соотечественников. В городе Гамале, который был взят после долгой осады, раздраженные римляне не пощадили даже жен и детей, и 5.000 иудеев сами лишили себя жизни. В Тарихее, близ Генисаретского озера, погибло ужасно много людей и до 30.000 иудеев были проданы в рабство; остальные старались было спастись на лодках, но неприятели настигли их. Произошел кровопролитный бой на озере Генисаретском; число убитых и потопленных было так огромно, что долго после этого окрестности озер были необитаемы от смрада гниющих трупов.

Покорив таким образом Галилею, Веспасиан перезимовал в Кесарии и весною опять открыл военные действия. Он брал один за другим все укрепленные города, занимал их своими войсками и приблизился совсем к Иерусалиму, располагая уже начать осаду, как вдруг получил известие о смерти императора Нерона. Тогда он прекратил всякое наступательное действие, ожидая распоряжений из Рима. Там после Нерона, три императора, провозглашенные один за другим, царствовали каждый лишь по нескольку месяцев, и года через полтора армия избрала на царство самого Веспасиана. Принужденный ехать в Рим, он поспешно оставил Иудею, поручив начальство над войском сыну своему Титу.

Все войско, с которым Тит расположился лагерем в виду Иерусалима, пехота и конница, состояло из шестидесяти тысяч человек, к которым постепенно подходили сильные подкрепления.

Но оставим пока Тита и его войско и посмотрим, что происходило в Иерусалиме в то время, когда ему готовился последний удар.

Там образовались три вооруженные партии, ежеминутно готовые пожирать одна другую. Но при внезапном появлении громадного вражеского войска междоусобная война, раздиравшая доселе Иерусалим, должна была прекратиться. Иудеи с высоты своих стен с беспокойством видели, как римляне укреплялись на трех различных местах, строили настоящие большие города против их города. "Ужели же мы в состоянии убивать только друг друга! – восклицали они. – Ужели же мы в раздорах между собою дозволим римлянам овладеть городом без пролития капли крови!" Благоразумие на минуту возвратилось, и доселе ожесточенные враги соединились в одних условиях защиты святого города. Чрез Кедрскую долину пробрались незамеченные целые толпы и с ужасными криками бросились на десятый легион, занятый укреплением своего лагеря. Правда, солдатам, занятым земляными работами, трудно было в то же время и стоять под ружьем. Но не понятно, как римляне, занимая высоту горы, откуда видны все извилины долины, так что от их глаз тут не мог укрыться ни один человек, – не понятно, как они позволили вооруженной толпе приблизиться к себе. Верно, римские начальники возлагали слишком большую надежду на внутренние раздоры иудеев.

Некоторые из римлян при нечаянном нападении обратились в бегство; большая часть бросились к оружию, но иудеи убивали их прежде, чем они могли употребить в дело свое оружие. Толпа иудеев, ободренных первым успехом, все увеличивалась. Римляне, привыкшие сражаться строго сохраняя ряды и исполняя начальнические приказания, в этой беспорядочной схватке, где каждый принужден был действовать по своему усмотрению, совершенно растерялись. Иудеи отбросили их далеко за намеченную ими лагерную черту. Потери и с той и с другой стороны была значительны.

Только тогда, когда десятый легион дорого поплатился за свою беспечность, Тит подоспел на его помощь. В минуту, жестоко укоряя своих за их постыдную трусость, он вдохнул храбрость в бегущих и растерявшихся. Подавая им пример, он ударил на иудеев со своим отборным отрядом, множество из них положил на месте, еще более переранил, а остальных отбросил в глубину долины. В беспорядочном бегстве по крутому склону, по которому они должны были спускаться назад с Масличной горы к Кедрскому потоку, иудеи потеряли множество своих. Но лишь только они перешли русло потока и ступили на противоположный склон, они обратились лицом к своим врагам и борьба началась с одной стороны потока на другую. Так борьба продолжалась до полудня. Немного спустя после полудня, Тит, для отражения всякого нового нападения, распределил приведенный им отряд и несколько малых отрядов из десятого легиона по сторожевым постам, а остальную часть легиона послал на вершину горы для продолжения лагерной работы, прерванной нападением иудеев.

Можно бы было надеяться, что на этот день все окончилось; но ничуть не бывало. Отступление римлян иудеи приняли за бегство. Их сторожевой, поставленный на высоте стен для наблюдения за движениями врагов, видя их отступление, начал махать своим платьем – это был знак, что римляне бегут де. Новые толпы из города, как дикие звери, бросались по пятам мнимых беглецов. Этому бешеному нападению римляне не могли противостоять; их ряды были разорваны как бы ударами военной машины и все побежали вроссыпь на верх горы. Тит остался посредине склона к потоку с небольшим числом людей. Друзья убеждали его удалиться от опасности, которая угрожала ему от разъяренной толпы иудеев. Но, не обращая внимания на эти убеждения, он смело встретил врага, рубил мечом всех на него нападавших, шел вперед по трупам, которые покрывали склон. Его отважность сделала то, что толпы иудеев, хотя и не отступали назад, но стали обходить его по сторонам, преследуя бегущих. Тогда Тит с своими немногими спутниками хотел остановить их движение, поражая их с боков.

Была одна минута опасности: бежавшие из-под горы наверх напугали тех, которые тут же принялись было за земляные работы; они воображали, что сам Тит обратился в бегство и нет возможности удержать стремительный натиск иудеев. Но вот некоторые заметили кесаря среди смешавшейся толпы; криками они ободрили струсивших: пробудившееся чувство посрамить себя оставлением своего начальника среди опасности довершило остальное. Иудеи были отброшены в глубину долины, несмотря на отчаянное их сопротивление. Теперь римляне могли спокойно докончить свои работы по укреплению лагеря.

Но лишь только наступило затишье в борьбе с римлянами, в Иерусалиме опять начались внутренние раздоры. Приближался праздник опресноков, который на этот раз пал на 14 число македонского месяца Ксанника (7 марта).

Один из предводителей народных Елеазар и его сторонники объявили, что они отворят ворота храма и допустят всех желающих участвовать в праздничном торжестве. Другой предводитель народа Иоанн Гискала не хотел упустить этого случая, чтобы овладеть крепостию своего соперника: его солдаты из наименее известных вместе с богомольцами проникли в храм с оружием, скрытым под платьем. Там они сбросили с себя стеснявшие их длинные мантии и явились с обнаженными мечами. В храме произошло ужасное смятение. Безобидная толпа богомольцев, чуждая ненависти партий, вообразила, что опасность угрожает всем. Приверженцы Елеазара поняли, в чем дело: их сторожевые, бывшие при воротах и на перилах стен, со всею поспешностью бежали и скрылись в подвалах под храмом. Богомольцы в смятении частью столпились около алтаря, частию около Святого Святых. Их или били рукоятками или просто рубили мечами. В этот ужасный день многие невинные погибли лишь потому, что между солдатами Гискалы нашлись их личные враги или завистники, которым тут был случай удовлетворить своей мести. Но те, против которых было сделано это вооруженное вторжение, остались целы и невредимы: их вывели из подвалов и заключили с ними мир.

Возвратимся теперь к Титу. Устроивши новый лагерь против башни Псефина, Тит с отборным отрядом конницы предпринял осмотр стены для выбора места, более удобного для начала осады.

Осмотр показал Титу, что осаду надо начать с севера, с новой стены близ памятника первосвященника Иоанна, неподалеку от башни Псефина. Стена здесь была не очень высока и имела пред собою относительно ровную местность, так что против нее легко было сделать насыпи для постановки машин.

Тотчас же повсюду в окрестностях началась рубка деревьев. Деревья нужны были как для устройства насыпей, так и для сплетения плетней, которыми рабочие прикрывались от действия стрел. Насыпи начались разом в трех местах. Сами рабочие были вооружены дротиками и луками на случай внезапной вылазки и для действия, если нужно, и против поражавших со стен; а кроме того, их прикрывали отряды с пращами, стрелометами и камнеметами. Эти машины у всех легионов были в отличном порядке, но особенно десятый легион имел сильные пращи и громадные камнеметы, при помощи которых он мог наносить величайший вред не только вылазкам, но и тем, которые действовали со стен. Камнеметы могли бросать камни около трех пудов весу и на расстоянии двух стадий. Такие бомбы поражали не только прямым ударом на близком расстоянии, но и тогда, когда, падая на землю и подпрыгивая, добирались в такую даль, где их и не чаяли. В первое время иудеи увертывались от них, благодаря тому, что употреблявшиеся для них камни были белые. Так как белизна бросавшихся камней давала о себе знать довольно издалека, то иудеи на верху башен расставили часовых, для наблюдения за действиями камнеметов. И лишь только они замечали полет такой бомбы, они должны были кричать по-еврейски: "Стрела летит". Тогда все бросались на землю и удар был мимо. Римляне заметили это неудобство и стали чернить свои бомбы; после этого их действие стало гораздо удачнее и они вырывали множество людей из рядов защитников. Иудеи, несмотря на постоянные потери людьми, не переставали употреблять все средства, чтобы мешать устройству насыпей, они беспокоили работников и днем, и ночью, действуя против них и отважностию и хитростию.

Насыпи были кончены. К стене были пододвинуты стенобитники, которые одновременно начали бить стены.

На ужасный грохот, который вдруг раздался на трех отдельных местах стены, внутри города отвечали воплями: в ужас пришли и самые смелые из повстанцев. Всегда готовые пожрать друг друга, теперь, под впечатлением страшного действия римских орудий, они увидели, что если возможно предотвращение опасности, то оно возможно лишь при общих усилиях.

Друзья и недруги смешались вместе, забыв взаимные дрязги: все наперегонки бежали на стены: оттуда они массами бросали воспламененные вещи на стенобиты и в то же время осыпали стрелами людей, управлявших их движением. Отважнейшие многочисленными толпами спрыгивали на самые римские насыпи, срывали загораживавшие их плетни и в ручную били римских солдат, приставленных для их защиты, и иногда брали верх своею смелостью, хотя при этой смелости им всегда недоставало опытности в битве.

Тит был неумолим. Он всегда был там, где угрожала наиболее серьезная опасность. Прикрывая стенобитки с боков конницей, вооруженной луками, он успел отбить все вылазки, сделанные с целью поджечь орудия, и с успехом отвечал застрельщикам, которые со стен осыпали солдат всякого рода стрелами и камнями. Стенобиты могли действовать беспрепятственно. Иудеи теперь поневоле должны были держать себя подальше от выстрелов и уже не могли мешать действию стенобитов, которые мало-помалу делали свое дело разрушения. Самый сильный из стенобитов иудеи прозвали "Никон" (победитель), потому что ему ничто не противостояло: именно ему удалось сделать в стене первый пролом.

Тит надеялся, что иудеи образумятся; поэтому он счел нужным несколько приостановить осадные работы, чтобы дать врагу время обдумать свое положение.

Полагая, что они скорее послушают слова своего соотечественника, он поручил находившемуся при нем иудею Иосифу Флавию вступить с ними в переговоры на еврейском языке. Объезжая вокруг укреплений и держась, впрочем, вне выстрелов, Иосиф останавливался для выкрикивания своих увещаний и условий мира в таких местах, где его могли слышать со стены.

"Пожалейте себя и народ, – кричал он иудеям, – пожалейте отечество и храм; не показывайте себя в отношении к ним даже жестче иностранцев! Римляне, с уважением относясь ко всему для вас священному, доселе еще сдерживали свой гнев, – и при этом посмотрите на ваши стены. Крепчайшие пали, остаются слабейшие. Ужели опыт не убедил вас, что не устоять вам против римлян? Ужели иудеи еще не научились служить им? Прекрасно бороться за свободу, но это нужно было сделать некогда. Свобода потеряна давно, иудеи уже много лет во власти римлян: хотеть свергнуть его в настоящие минуты, это – безумие, этим вы вовсе не докажете своей любви к свободе. Какие земли не во власти римлян? Только разве те, которые ни на что не годятся или по причине своих жаров или невыносимых холодов. Ужели вы не видите, что счастие на их стороне. И какие средства у вас для сопротивления. Большая часть вашего города взята; вы заперты в стенах, заперты и хуже, чем если бы вы были в открытом поле. Думаете вы, римлянам неизвестно, что у вас голод? Народ мрет в городе от голода и солдатам скоро придется идти по той же дороге. А если бы римляне и сняли осаду, если бы отказались брать город, то ведь вы истребите друг друга в междоусобии. О, поверьте мне! Зло еще поправимо, есть еще время, вы совершите доблестное дело, вы поступите мудро, – подумайте о спасении. Теперь римляне могут вам простить все прошлое; но они будут к вам безжалостны, если вы останетесь в своем упорстве".

На такие речи со стены отвечали Иосифу насмешками, многие осыпали его проклятиями, некоторые пытались даже подстрелить его.

Иосиф умолял их пожалеть своих отцов, своих жен и своих детей, которых грозит уничтожить война и голод. "Моя мать, – говорит он в заключение,– моя жена, мое семейство, моя родня не безызвестного рода, всем им грозит та же опасность, что и вам. Думаете вы, я хлопочу о них? Ну, убейте их. Возьмите мою кровь в цену вашего спасения. Я готов умереть, если только моя смерть может умудрить вас".

Произнося эти слова, Иосиф выражал горячую любовь к своему отечеству. Он зарыдал, оканчивая свою речь.

Повстанцев, однако же, не тронули и слезы: они никак не могли поверить в помилование, если бы в самом деле и сдались. У народа, напротив, преобладала одна мысль – бежать из этого ада, который назывался Иерусалимом.

Все, кто мог, за бесценок продавали все, что имели; глотали бывшие у них золотые монеты, чтобы скрыть их от грабителей; если удавалось, убегали к римлянам; там находили проглоченное и покупали себе необходимое. Тит отпускал их и дозволял им искать убежище, где угодно. К несчастию для них, их же соотечественники зорко стерегли перебежчиков, умерщвляли всякого, в ком подозревали желание бежать. Оставшихся в городе богатых умерщвляли для того, чтобы овладеть их богатством, а предлогом выставляли их желание бежать к врагу.

Голод только увеличивал ярость повстанцев, и эти два бича с каждым днем все возрастали. Никаких съестных складов уже не было; повстанцы обшаривали все углы домов. Если находили какой-нибудь запас, то, не раздумывая, умерщвляли домохозяев, как будто виноватых в том, что у них еще нечто осталось. Если не находили ничего, то мучили домохозяев под предлогом, что они скрывают свои запасы. Сколько-нибудь здоровый вид был для них уже несомненным признаком, что у такого человека есть запас съестного. Оставляли в покое только умиравших с голода. Многие из мирных жителей целые свои громадные богатства продавали за мерку пшеницы, победнее – и за мерку ржи, и с этим сокровищем забивались куда-нибудь подальше в угол своего дома. Зерна эти часто ели немолотые, чтобы только утолить свой голод прежде, чем подвергнуться опасности грабителей. Ели полусырые, опасаясь того, что пока ждешь доваривания, дождешься грабителей.

Сердце сжималось от ужаса при тех зрелищах, которые теперь представлялись в Иерусалиме. Голод есть самое мучительнейшее из всех страданий: он заставляет забывать все, все презирать, даже самое святейшее. И вот тут, в Иерусалиме, жены вырывают кусок хлеба из рта своих мужей, дети – своих отцов и, что еще отвратительнее, матери у своих детей. Малюткам несколько крох хлеба еще могли бы продолжить на некоторое время их жизнь, но голодные матери, не содрогаясь, отнимают и эти последние крохи у существ, дорогих для них. Но и эту ужаснейшую пищу часто не удавалось проглотить: повстанцы были тут как тут, подобно каким-нибудь демонам, и отнимали все. Заперт какой-нибудь дом. А! Тут заперлись, чтобы есть: двери сейчас разбивались и у жителей дома, если их заставали за едою, вырывали все, вырывали буквально из горла. Стариков, которые не хотели отдать своего последнего куска, били не щадя; женщин, если они пытались скрыть приготовленное для еды, таскали за волосы. Не было жалости ни к старым, ни к малым. Детей, если у них во рту был кусок хлеба, и они не хотели разжать зубов, чтобы отдать его, разбивали о каменный помост. Если кто при появлении этих грабителей спешил проглотить какой-нибудь кусок, чтобы он не достался им, его подвергали еще страшнейшим истязаниям, как за тяжкое преступление.

Нужда заставляла евреев есть все; от чего бы отвернулись самые грязнейшие из неразумных животных, то они собирали и пожирали с жадностию. Их видели, как они грызли свои пояса и свои сапоги и своими здоровыми зубами отгрызали кожу, оставшуюся на их щитах. Даже объедки старого сена сделались пищею; навоз из соломы, как какой-нибудь хлеб, продавали за горсть по 80 коп.

Чтобы доказать, до какой степени бедствия довел голод жителей Иерусалима, Иосиф рассказывает случай, подобного которому, по его словам, не было ни у греков, ни у варваров, который ужасно рассказывать, который почти что невероятен.

Одна женщина из-за Иордана, по имени Мария, дочь Елеазара из городка Бетезоб, знатная по происхождению и богатая, убегая от бедствий войны, переселилась в Иерусалим, как более безопасное место. Здесь ее застала осада Тита. Начальники повстанцев отняли у ней все богатства, а ежедневное пропитание, которое она еще могла приобретать за оставшиеся у нее драгоценные вещи, у нее отнимали ежедневно являвшиеся солдаты. Бедная женщина, выведенная из себя этим бесчеловечным грабительством, не скрывала своего негодования и часто выражала его в брани и проклятиях против грабителей. Никто из них, впрочем, не посмел убить ее: или они потешались над ее раздражением, или же, просто, жалели ее. А раздражение ее росло вместе с увеличением голода до тех пор, пока не заглушило в ней всякое человеческое чувство, даже чувство крови. Однажды она решается употребить своего грудного ребенка и в пищу себе, и в отмщение своим ежедневным грабителям. "Несчастное дитя, – говорила она над малюткой, – для чего еще я буду беречь тебя, когда нас пожирают война, голод и разбой? У римлян впереди грозит нам рабство; голод уже предупредил рабство; а повстанцы жесточе и рабства, и голода. Ну, будь же ты моей пищей. Пусть твоя смерть будет мщением для грабителей, и пусть к бедствиям иудеев прибавится еще случай, которого между ними еще не было". С этими словами она умертвила свое дитя, сварила его и съела половину, а остаток спрятала. Блуждавшие по улицам повстанцы почуяли запах свежеизготовленного кушанья и тотчас же ворвались в дом, из которого выходил этот запах, так раздражительно действовавших на их аппетит. Они с угрозами приступили к отчаянной женщине и требовали выдать им приготовленное ею кушанье. По-видимому, спокойно отвечая им, что и для них она сохранила достаточную долю, она открыла остатки своего дитяти. От ужаса грабители остолбенели. "Ну, – закричала она тогда, – ну, это мое дитя: я совершила ужасное преступление. Ешьте, ведь я ела, я, мать. Ну, не будьте слабее женщины, нежнее матери... Нет, если у вас еще осталась хоть искра человеческого чувства, вы убоитесь жрать жертву, которую я заколола, остаток ее вы оставите мне, – мне, которая уже пожрала половину". Дрожа от ужаса, может быть, еще в первый раз, грабители удалились и оставили ужасную пищу обезумевшей матери.

Во время осады было множество знамений, предвозвещавших погибель народа, но никто не замечал, никто им не верил.

В продолжение целого года над Иерусалимом стояла комета в виде меча. В год до начала восстания иудеев, когда народ собрался в храме на праздник опресноков, 1 марта, в десятом часу ночи (по-нашему в три часа утра) вдруг алтарь и храм были освещены блестящим совершенно полудневным светом, – и это продолжалось целых полчаса. Невежды видели в этом счастливое предзнаменование, но книжники тогда же говорили, что быть бедам. В тот же праздник корова, приведенная первосвященником для жертвоприношения, отелилась пред алтарем ягненком. Восточные медные ворота, служившие главным входом во внутреннюю окружность храма, вылитые из меди, отличались необыкновенною тяжестью, так что по вечерам их едва были в состоянии затворять 20 человек; они запирались громаднейшими железными задвижками и толстыми крючьями, глубоко утвержденными в пороге, состоявшем из цельного камня. И вот эти-то ворота однажды в 6-м часу ночи (по нашему в полночь) очутились отворенными сами собою. Сторожа храма в страхе поспешили объявить об этом чудном событии очередному священнику. Невеждам и простецам и это событие показалось добрым предзнаменованием: по их мнению, это Бог открыл врата Своих благодеяний. Учители же и книжники поняли это так, что храму угрожает опасность, что врата его отворяются для врагов без всяких со стороны их усилий, а про себя говорили, что это есть знамение опустошения. В тот же год, несколько дней спустя после праздника опресноков, именно 14 апреля, произошло событие, превышающее всякое вероятие. Пред закатом солнца по всей стране в воздухе виднелись разъезжающие колесницы, бегущие сквозь облака войска и осажденные города. В праздник Пятидесятницы священники, входившие ночью в храм для обычного богослужения, услышали, по их рассказам, сначала великое смятение и великий шум, а потом голос как бы множества народа: "Уйдем отсюда". Но удивительнее всех этих предзнаменований было следующее происшествие: за четыре года до войны, когда город наслаждался миром и изобилием всего, некий Иисус, сын Ананов, из простонародия и без всякого образования, на празднике, в который по обычаю среди дворцов храма раскидывались палатки, вдруг стал кричать: "Голос от Востока!" "Голос от Запада!" "Голос четырех ветров!" "Голос против Иерусалима и против храма!" "Голос против мужей и жен!" "Голос против всего народа!" День и ночь бегал он по всем улицам города и все выкрикивал эти угрозы. Старейшины, рассерженные этими неприятно-угрожавшими криками, схватили его и начали бить. Сын Ананов не защищался и не молил о пощаде, но не переставал кричать те же самые слова, за которые его били. Начальники иудейские, полагая, что этот человек действовал под наитием сверхъестественной силы, но в то же время в каком-то страхе от этих предречений и угроз, привели его к римскому прокуратору. Он приказал бить его розгами, и его иссекли до костей. Сын Анана и тут не заплакал, не произнес ни одного слова мольбы; он только кричал еще громче, еще мрачнее, как хватало его сил: "Горе, горе Иерусалиму!" Альбин, который был тогда прокуратором, спросил его, что он за человек, что значат его слова и для чего он их кричит. Он не дал никакого ответа, а только продолжал выкрикивать свое горе об участи города. Альбин, считая его безумным, отпустил на свободу. С этой минуты он не знался ни с одним жителем Иерусалима, ни к кому не обращался ни с одним словом; но каждый день его видели и слышали, как он, по долгом самоуглубленном размышлении, кричал: "Горе, горе Иерусалиму!" и его ежедневно били за это, но никто не слышал от него ни одной жалобы. Но вот началась осада, и сын Ананов тут как тут. Бегая по стенам, он громко кричал: "Горе, горе городу, и храму, и народу..." Камень, пущенный из пращи, поразил его, и он со словами "горе и мне" испустил дух. Между тем, Тит, разрушив стены Иерусалима проник внутрь города.

Желая спасти храм от разрушения, он вновь предложил иудеям сдачу. Те ответили отказом. Тогда Тит решил взять храм приступом. Иудеи с кровли храма бросали камни и стрелы в римских воинов, опрокидывали лестницы, по которым они взбирались. Римские воины зажгли ворота и портик храма и ворвались во внутреннюю ограду. В самой ограде, среди дыма и пламени, завязался отчаянный бой; наконец, римский воин бросил горевшее полено в окно храма и храм запылал.

Напрасно сам Тит делал всевозможные усилия, чтобы спасти храм: воины римские, раздраженные долгим сопротивлением, уже не слушались его. Некоторые пользовались смятением, чтобы расхищать сокровища и драгоценности, и, наконец, весь храм сделался жертвою пламени. Это происходило 10 августа 70-го года, – в то же самое число, как сгорел и первый храм, взятый Навуходоносором.

В отчаянии иудеи дрались упорно среди пылавших развалин; многие повергались в пламя, чтобы погибнуть вместе со святынею. Шесть тысяч человек бросились в пылавшие галлереи храма, поверив какому-то лжепророку, который обещал им, что именно тут-то и явится Мессия и спасет святилище; все до одного погибли. Таково было в эту страшную минуту слепое, пагубное легковерие этого несчастного народа, который во время пришествия Спасителя не хотел верить очевидному исполнению пророчества и слову Самого Бога.

Рассеявшись по городу, римские воины предали все мечу и огню. Приведенные в ярость упорным сопротивлением иудеев, они не щадили никого; убивали жен, детей, стариков, сожигали дома, рылись в подземельях, в которых несчастные думали укрыться от злобы врагов. Со всех сторон подымалось пламя; везде лились потоки крови. Воины римские довершили полное разрушение храма, переворотив даже все камни и изрыв землю под основанием и вокруг него, в надежде найти сокрытые несметные сокровища. Таким образом, сбылись в точности слова Спасителя, предвозвестившего, что от великолепного храма не останется камня на камне.



Библиотека

Помоги ближнему...

Работа портала «Православие.By» осуществляется по благословению Высокопреосвященного митрополита Филарета, почетного Патриаршего Экзарха всея Беларуси. Сайт не является официальным приходским или церковным изданием. Белорусский православный информационный портал «Православие.By» ставит перед собой задачу показать пользователям интернета истинность, красоту и глубину Православия. Если вы хотите задать вопрос или высказать свое мнение по поводу сайта или статей, напишите нам, воспользовавшись почтовой формой. Обратная связь.

© 2003-2022 Православие.By - белорусский православный информационный портал. Мнение авторов материалов не всегда совпадает с мнением редакции.
При перепечатке ссылка на Православие.by обязательна.
Православное христианство.ru. Каталог православных ресурсов сети интернет